«...жил в Бобруйске, папа - русский, сам я - русский, не судим» из песни Владимира Высоцкого «Перед выездом в загранку»
Если выдернуть слова из контекста песни, то это всё про меня. Мне довелось застать самые последние годы существования этого города. Я жил в Бобруйске с 1973 по 1985 год. Сейчас того города больше нет, душа его разлетелась по всему свету. Остались только воспоминания.
Массовая эмиграция из СССР началась в 1971 году, коренные бобруйчане долго держались за насиженные места и, по моим наблюдениям, поехали только к концу 70-х. Самые стойкие задержались и до начала лихих 90-х. Вот тогда и исчезла особая субкультура, сплав, сформированный годами сосуществования приезжих русских военных и местных евреев. Белорусским город стал не сразу - белорусов собирали по всей Могилёвской области с начала 70-х годов для строительства и дальнейшего трудоустройства на «крупнейшем в Европе шинном комбинате», вокруг которого выросли микрорайоны панельных многоэтажек. Они и стали титульной нацией в Бобруйске, когда уехали и улетели его прежние обитатели – кто в Израиль и в Штаты со своими пожитками, кто в Россию со своими танками, ракетами и бомбардировщиками. Теперь жизненное пространство успешно осваивают выходцы из Закавказья. Всенародный праздник «Дожинки-2006» с визитом всенародно избранного покалечил некогда уютные улицы евроремонтом. Из местного колорита осталась только цыганская деревня Титовка – окраина Бобруйска. Когда пару недель назад я выходил из придорожного ресторанчика, за два шага, отделявших меня от калитки до машины, успел услышать «Ай, молодой, повышение по службе тебе будет...» - дальше не дослушал.
Автор – личность скандальной известности, я вообще-то не очень интересовался тем, кто он такой – вечный борец с советским коммунизмом, израильским сионизмом, канадским империализмом. Но поиск в гугле занёс меня в одну из его многочисленных биографий, где я обнаружил слова, неожиданным образом связавшие меня с этим одиозным деятелем.
«Бобруйск был городом с самым большим присутствием военных, их было от 200-сот до 300-сот тысяч. Школа номер пять, где учился Лев, была просто наводнена детьми военных, особенно его класс. В его классе из 35 - 38 детей только трое или четверо не были из семей военных. Одноклассники - друзья Льва: Слава Полянин, Вова Жаночин, Шурик Рогалевич - были детьми военных. Попробую "нарисовать" и район, где жил Лев(на улице Пролетарской, возле гостиницы "Бобруйск"). К его двору примыкали по улице Пушкина: райисполком Бобруйского района, КГБ с его двором, а дальше - занимая квартал перпендикулярной улицы - Спортивная школа-интернат. Напротив КГБ и райисполкома находилось огромное жилое здание сталинских времeн в виде буквы "Н" - "Дом Коллектива", - где жили исключительно семьи военных. Оно занимало квартал улиц Пролетарской, Пушкина и Советской. Напротив него по Советской стояли Милицейский дом (для сотрудников милиции), райисполком Ленинского района и дома с четырьмя дворами, тоже для военных. Дома, где жили преимущественно военные, были также с другой стороны от дома Льва, по улице Пушкина и Гоголя. Ещe дальше, почти напротив школы, в которую ходил Лев, был огромный, с колоннадой и портиками, выстроенный как будто для Москвы, а не для Бобруйска, Дом Офицеров с концертным залом на две тысячи мест, с танцевальным залом, спортивным залом, банкетным залом, кафе, рестораном для военных, музыкальной студией, и так далее. Вокруг этого Дома Офицеров крутилась часть профессиональной жизни Льва: концерты, игра на танцах и - время от времени - в кафе. Кроме того, Лев работал с художественной самодеятельностью в Бобруйской крепости, в Домах Офицеров авиагородка, военного городка.» А. Коровин «Лев Гунин» В другой биографии написано, что Лев Гунин «учился в школе, сохранившейся от дореволюционной гимназии, где само здание, сами стены хранили атмосферу былой культуры, раздавленной катастрофой семнадцатого дореволюционной цивилизации».
Я был из семьи военного, учился в школе номер пять (ныне – Славянская гимназия), ходил в шашечный кружок и был записан в библиотеку этого самого Дома офицеров (сейчас его отдали под филиал экономического университета). В нашем классе был ученик по фамилии Кавалерчик – наверное, дальний родственник писателя Эфраима Севелы.
С массовым распространением падонкафкага языка, Бобруйск приобрёл в рунете искажённую славу. Сейчас эта мода уже схлынула. Но для восстановления исторической справедливости я решил поместить здесь фрагменты старой бобруйской жизни, некоторых свидетелей которой и я ещё застал. Авторы – знаменитые бобруйчане.
Сол Шульман «Променад по Социалке» http://www.mishpoha.org/nomer14/a3.htm
Мне посчастливилось родиться в очаровательном белорусском городке – Бобруйске. Столицей нашей области был небезызвестный город Могилев, славившийся на весь Советский Союз не только обилием евреев, но и знаменитым сумасшедшим домом. Если про кого-то хотели сказать, что он чокнутый еврей, то говорили: ”Это Беня из Могилева”.
Бобруйск еще называли белорусской Одессой. Тот, кто читал ”Двенадцать стульев” Ильфа и Петрова, знает, что Бобруйск – это не какое-то там захолустье. О нем вздыхали все дети лейтенанта Шмидта, считая его городом высококультурным, граждане которого знают, кто такой лейтенант Шмидт.
Как утверждают местные грамотеи, тут чуть не утонул Наполеон, переправляясь через реку Березину, на которой стоит Бобруйск. Утонуть не утонул, но простудился он в этом походе сильно, чуть не умер.
В полубеспамятстве, с температурой выше сорока, внесли его в стоящую на берегу реки корчму к какому-то еврею. Корчмарь предложил вылечить императора по-своему, по-простецки. Натопил до красна русскую печь – огромную, как пещера, в которой можно запечь целую лошадь, – выгреб из нее угли, хлобыстнул под свод ковшом воды для пара, заставил Наполеона выпить стакан водки и засунул носилки с императором на несколько минут в это пекло, задвинув заслонку. Говорят, что императорский лекарь чуть не помер со страха. Зато к вечеру Наполеон уже сидел с корчмарем за столом и пил чай.
Эту легенду рассказал наш бобруйчанин писатель Эфраим Севела, в детстве именовавшийся Фимой Драбкиным. По его словам, корчмарь был даже каким-то его предком. Но история на этом не закончилась. В благодарность за излечение Наполеон подарил корчмарю двух могучих битюгов с мохнатыми ногами, которых обычно изображают на рекламе везущими огромные бочки с пивом. Таких коняг в нищей Белоруссии сроду не было. Битюги расплодились, но, по неписаному между балагулами правилу, продавать их кому попало было нельзя, только балагула балагуле. Так что даже папаша известного вам одесского бандита Бени Крика Мендель Крик, имевший самый большой извоз в Одессе, привез своих коняг из Бобруйска.
Да что там Наполеон, сам Парвус, он же Израиль Гельфанд, своими корнями тоже из Бобруйска. Если вы понятия не имеете, кто такой Парвус, то это существенный пробел в вашем образовании. Кто-то назвал Парвуса ”плейбоем революции”. Это парень, который в одну ночь выиграл в казино в Монте-Карло миллион золотых франков, переспал с великой революционеркой Розой Люксембург и профинансировал большевистскую революцию в России, ”посадив на престол” Володю Ленина, которого, кстати, презирал.
Между прочим, Парвус, кажется, тоже родственник Фимы Драбкина.
Ну а если продолжать исторический экскурс, то Фанни Каплан, которая чуть не прихлопнула того же Володю Ульянова, тоже из Бобруйска…
Как и Одесса, Бобруйск был абсолютно еврейским городом. И дело тут не в процентном соотношении, а в духе города, его атмосфере. Все местные жители, вне зависимости от национальности, говорили с певучим еврейским акцентом, отвечали вопросом на вопрос и плохо произносили букву ”р”. Им было легче сто раз произнести слово ”пшенка”, чем один раз ”кукуруза”.
Сплетни и анекдоты рождались на Социалке и оттуда расползались по всему городу. Социалка – так на местном жаргоне называлась главная улица города, официально именовавшаяся Социалистической – была центром всех событий. По вечерам все способные к передвижению граждане, вне зависимости от пола, возраста и образовательного ценза, мыли шеи, надевали чистые сорочки и целыми семьями отправлялись фланировать по Социалке – не спеша, торжественно, под ручки. Чем больше было народа и чем труднее было протолкнуться, тем вечер считался более интересным.
– Как вы вчера провели время?
– Отлично, восемь раз прошлись по Социалке.
– А мы десять!
Вдоль улицы, подпирая спинами заборы, стояли подрастающие кавалеры и, похохатывая, разглядывали проходивших мимо девиц, нарочито громко обсуждая их достоинства. В моде тогда была короткая стрижка ”полубокс”, так что уши у кавалеров торчали, как пропеллеры.
Социалка была местом, где формировалось общественное мнение, проходили смотрины и создавались будущие семьи. Свахи зарабатывали себе здесь на хлеб с маслом.
Что касается анекдотов, то их в Бобруйске любили все. Те, кто любил политические, уже не утюжили Социалку ногами, а сидели в местах более отдаленных. Остальные же рассказывали только еврейские. Они были безопасны.
– Рабинович, вашу жену на дровах е...т!
– На каких дровах, которые слева или которые справа?
– Которые справа.
– Это не мои дрова.
Или:
– Хаим, задвинь занавеску, меня же сосед голой увидит.
– Если он тебя увидит голой, то сам задвинет занавеску.
Город имел прекрасное здание старого деревянного театра с огромной сценой, артистическими уборными и хрустальными люстрами. Чаще всего в нем проходили съезды, или, как их называли, слеты доярок и стахановцев, после чего обычно устраивались танцы в фойе, заканчивавшиеся, как правило, пьяным мордобоем под нежный перезвон хрусталя на потолке.
Но иногда наш театр навещали и настоящие артисты. Помню, как-то приехала из Москвы труппа Еврейского театра с Соломоном Михоэлсом. Ставили ”Тевье-молочника” и ”Двести тысяч” Шолом-Алейхема. Это был праздник для города. Все евреи, включая слепых и глухих, вытащили из сундуков лучшие наряды и двинулись в театр. Меня тоже заставили вымыть шею и поволокли туда, хотя я рвался на стадион.
В театре был аншлаг. Перед началом спектакля на сцену вышел Михоэлс и начал рассказывать о традициях еврейского искусства, об актерском перевоплощении. Он стоял один на огромной сцене перед опущенным занавесом в обычном костюме. Поясняя, что такое актерское перевоплощение, он на секунду отвернулся от зала, поднял воротник пиджака и повернулся обратно. Зал ахнул. Перед нами стоял глубокий старик из еврейского местечка со скорбным умным лицом. Даже своими несозревшими мозгами я тогда понял, что на сцене великий актер. Может быть, это и был первый неосознанный импульс, толкнувший меня в искусство. На спектакле зал плакал, смеялся, неистово аплодировал и не хотел расходиться.
В городе не было гостиницы, так что актеров разместили по частным домам. По этому поводу местные остряки тут же придумали хохму. Перед спектаклем ребе обращается к публике с просьбой взять актеров на постой. Начинает с Михоэлса.
– Кто возьмет мсье Михоэлса? – спрашивает ребе.
Поднимается лес рук.
– Мадам Лившиц, опустите руку, у вас клопы. А вы, мадам Лосовик, лучше бы не держали кур в доме.
Наконец, ребе останавливается на мадам Беркович. Мадам Беркович сияет от гордости. После спектакля она ведет Михоэлса к себе домой. Из калитки навстречу выбегает ее сын, восьмилетний Изя, пуская носом пузыри.
– Изя, Изя, – кричит мадам Беркович, – посмотри, кто к нам пришел!
Изя подозрительно смотрит на Михоэлса.
– Изя, – говорит мадам Беркович, – неужели ты не узнаешь этого дядю!?
Изя шумно втягивает в нос зеленый пузырь и торжественно объявляет:
– Лэнин!
Вторым, после театра, ”культурным центром” был городской Парк культуры и отдыха имени Горького. Культура там была вечером, а отдых днем. Днем на травке под кустами отдыхали алкоголики, зато теплыми летними вечерами в парке лабал духовой оркестр. Для непосвященных перевожу: лабал – значит играл, а музыкантов называли лабухами.
Центром веселья была танцплощадка, устроенная на высоком дощатом помосте. Музыкальный репертуар ее был широк, как фантазия вечно пьяного однорукого ветерана войны, заведовавшего парком культуры и всегда пребывавшего в полной парадной форме и при всех орденах, даже когда он ”отдыхал” в кустах после сильного перепоя.
Бравый походный марш сменялся только что вошедшим в моду и еще полулегальным фокстротом, за ним следовал вальс ”Амурские волны” или ”На сопках Манчжурии”, потом шло аргентинское танго из кинофильма ”Моя бедная любимая мама”, а для продыха давали ”Мишку”:
Мишка, Мишка, где твоя улыбка,
Полная задора и огня,
Самая нелепая ошибка, Мишка,
То, что ты уходишь от меня...
Руководил музыкой сам заведующий парком. Если он сплевывал себе под ноги много и часто, значит, музыка ему нравилась, он ее одобрял. Если переставал плевать – значит, что-то не так. И тогда капельмейстер спускался с помоста, чтобы узнать, в чем дело.
…Если в первый раз мировую славу Бобруйску принес Наполеон, чуть не утонув в реке Березине, то во второй – парк культуры. Сам Сталин как-то упомянул о нем в одном из своих грозных указов. Это знаменательное событие произошло в начале 1950-х…
В то время под Бобруйском был расквартирован крупный военный гарнизон. Само собой разумеется, что, уходя в увольнение, солдатики, как голодные волки, рыскали по городу в поисках развлечений и женской ласки. Заглядывали они и в парк культуры на танцплощадку.
Драка в тот памятный вечер началась по классической схеме: кто-то из солдат отбил у кого-то из местных молодцов девицу, за что обиженный дал обидчику в морду и получил сдачи. Через пять минут в свалке уже участвовала вся танцплощадка. Защитники родины оказались в меньшинстве, так что через короткое время, с разбитыми носами и разорванными гимнастерками, они были вышвырнуты за пределы парка.
Танцы продолжились. Однако не прошло и часа, как возле парка остановилось с десяток военных грузовиков, из которых высыпали сотни две здоровенных парней. Это были хлопцы из десантного полка, специально натренированные на мордобое. На кулаки у них были намотаны поясные ремни с массивными железными пряжками. В мгновение они окружили парк, оборвали электропровода, погрузив его во тьму, и по всем правилам рукопашного боя пошли в атаку, круша все на своем пути, включая скамейки, клумбы, ларьки и подвернувшиеся физиономии, в том числе и женские.
Началось сражение. Гражданское население мужественно защищалось, повыдергивав доски из забора, но силы были неравные. По городу прокатился призывный клич: ”Наших бьют!”. К парку начали подходить подкрепления из слободских окраин с кольями и железными прутьями. К утру наступление армии было приостановлено, враг рассеян, и теперь победители вылавливали разбежавшегося по городу неприятеля и добивали его по одиночке.
Хуже всех пришлось ничего не подозревавшим случайным лейтенантикам, которые со своими девицами возвращались с гулянок. Их окружали и начинали бить. Самые умные из них сразу пускались наутек, а поглупее еще пытались выяснить, за что бьют. Но, как говорится в армянском анекдоте, на глупые вопросы не отвечаем. Били всех, кто в форме.
Назавтра город гудел, празднуя победу. На улицах люди рассказывали друг другу жуткие истории – сотни убитых, тысячи раненых! Но это уж чистейшее вранье. О потерях я знал точно – ”из компетентных источников” – от мамы. Больницы действительно были полны и победителями и побежденными – с проломленными черепами, сломанными руками и ногами, но не более. Разбитые носы, как и два десятка изнасилованных девиц, в счет не шли. Кстати, с девицами не все было ясно – сколько насильно и сколько по доброй воле.
Однако на этом война не закончилась. Город еще с месяц оставался на осадном положении. Солдат перестали пускать в увольнение, а офицерам рекомендовали ходить в штатском платье. Те, кто не внял этому совету, нарывались на неприятности.
Поскольку был разгар лета, то бобруйчане предпочитали проводить время на пляже реки Березины. Туда же, по наивности, приходили иногда и расквартированные в городе лейтенантики. В бане, как говорится, все равны, без штанов не определишь, кто есть кто. Зато лежащая на пляже военная форма выдавала присутствие неприятеля. Возле формы присаживалось несколько дюжих парней в ожидании хозяина. Как только он появлялся, его тут же начинали топить. Ну, не то чтобы насмерть, а основательно! Я сам был свидетелем, как два таких лейтенантика, лихо унося ноги, резво, в стиле баттерфляй, переплыли реку Березину и в одних трусах бросились наутек, преследуемые свистом и топотом группы злых молодых людей в штанах.
Само собой разумеется, что после героической победы над фашистской Германией катастрофическое поражение в бобруйском парке культуры легло позором на советскую армию. Об этом доложили товарищу Сталину, и генералиссимус, сильно рассердившись, издал секретный указ, по которому бобруйский десантный полк был расформирован. Самые ретивые из десантников ушли в штрафбаты, а менее активные отправились продолжать службу за Урал.
В указе Иосифа Виссарионовича дважды упоминалось слово ”Бобруйск” и один раз слово ”парк”. Этого было достаточно, чтобы город вторично, после 1812 года, вошел в историю, что, естественно, принесло бобруйчанам немало радости. К сожалению, жизнь постепенно вошла в нормальную колею – стало скучно.
…Был в нашей компании еще один приятель – Шурик Каплан. Шурик был на несколько лет старше нас, носил длинную до пят военную шинель, виртуозно ”стрелял” плевками сквозь стиснутые передние зубы и терпеть не мог ходить в школу. Он был круглым двоечником и относился к этому с олимпийским спокойствием.
Его отец – крупный, лысый, с огромными, как бананы, губами и веселыми, навыкате глазами – был лабухом. Он играл в оркестре единственного в Бобруйске ресторана на гигантской медной трубе, от звуков которой на столах дребезжала посуда и глохли посетители. Этого монстра он ласково называл ”дудочкой”. Мы слышали его трубу уже за квартал от ресторана и по звуку могли определить, под каким градусом подпития находится в данный момент папа Шурика. Иногда, будучи в игривом настроении, он веселил нас доморощенными сочинениями:
Москва – Калуга,
Сто второй этаж,
В защиту мира
Лабает джаз,
А в джазе том
Одна труба,
В защиту мира
Гудит она...
Шурик тоже мечтал стать лабухом и тайно учился играть на стареньком трофейном саксофоне, привезенном отцом из Германии. Тайно по той причине, что саксофон тогда был инструментом почти запрещенным, элементом буржуазного влияния, и за него могло сильно влететь.
Жили они втроем в одной малюсенькой, как вагонное купе, комнатке, куда с трудом помещались две кровати и небольшой стол. А ведь надо было еще втиснуть трубу-кормилицу, которая играла не только в ресторане, но и на свадьбах, похоронах и слетах передовиков. Труба занимала почетное место на стене над родительской кроватью, и я всегда опасался, что Шурик может осиротеть, если гвоздь не выдержит.
Шурикина мама – крупная, шумная, добрая, усатая – говорила густым басом и всегда что-то варила на примусе, наполняя не только комнату, но и все окружающее пространство улицы приторными запахами еврейской кухни. На примусе – потому что это был их единственный инструмент для варки. Плита в комнату уже не влезала. Как по звукам папиной трубы можно было определить его состояние, так и по окружающим запахам можно было узнать, что делается у Шурика в доме.
Шурикина мама искренне радовалась, когда мы заглядывали к ним. Она обнимала нас, усаживала на кровать (стул был всего один), старалась угостить чем-нибудь вкусным и все время не смолкала, гудя басом, как папина труба.
– Боже мой, какое счастье, настоящие послушные еврейские дети, которые ходят в школу, не то что мой балбес. А гоише копф, у него на уме одни девки и труба. Мало мне одного лабуха. Кто бы мог подумать. Дарвинизм!
В этом ”дарвинизме” был заложен глубинный смысл. Дело в том, что Шурик был усыновленным ребенком. Родители подобрали его в самом начале войны полуживым возле разбитого бомбой эшелона, в котором эвакуировались они сами. Кто он и чей, они не знали, но забрали с собой и усыновили. Своих детей у них не было, и Шурика они обожали, как и он их. Но лодырем он действительно был редчайшим, что, конечно же, огорчало родителей и особенно маму. Вот она и придумала теорию его нееврейского происхождения. Был бы он еврейским ребенком, то любил бы ходить в школу, а не дуть в трубу.
Внешне Шурик действительно был мало похож на еврея, но зато по многим другим чертам – и лучшим, и худшим – он был не просто евреем, а евреем в квадрате. Мамину ”расовую” теорию Шурик разбивал со смехом.
– А наш папаша, маэстро Каплан, что, по-твоему, тоже ”а гоише копф”?! Сам рассказывал, что из школы его выперли за двойки, и всю жизнь дует в трубу, даже когда поддаст! Что ты на это скажешь?
На это мама давала Шурику подзатыльник и он выскакивал из комнаты. Мы все отправлялись в соседний скверик имени генерала Бахарева, где на пьедестале стоял генеральский танк, на котором он, якобы, первым ворвался в Бобруйск, освобождая город от фашистов. Тут же, рядом с танком, было и четыре могилы – генерала и членов его экипажа, погибших при штурме города.
В то время в стране была такая языческая мода – украшать центральные площади городов и сел, где обычно проходили официальные парады и торжества, могилами и такими вот памятниками в виде танков, самолетов, броневиков, грузовиков и прочей вышедшей из строя техники, якобы символизирующей нашу победу и мощь. Считалось, что такое ”монументальное искусство” более понятно народу, чем всякие там художественные изыски ваятелей. А поскольку создавали это ”искусство” не художники, а партработники, то все это превращалось в уродливую противоположность задуманному.
Как я уже сказал, после маминого подзатыльника мы отправлялись в скверик к танку, чтобы там, развалясь на травке, перекурить, спрятав папироски в рукава, и потрепаться о своих мальчишеских делах. Шурик обычно рассказывал нам о своих ”гешефтах”, о девочках и о похождениях в среде лабухов, что было для нас жутко интересно, так как это была совершенно другая взрослая жизнь.
В конце концов Шурик таки стал лабухом и был принят в военный оркестр местного гарнизона. 1 Балагула (идиш) – возница грузовой телеги, ломовик.
2 А гоише копф - Не еврейская голова (идиш).
Каждое лето в саду горсовета располагался цирк. Серый матерчатый купол, рычание львов, духовой оркестр и какое-то особое состояние праздника, тревоги и подъема.
Сборы были полные, но в этот раз цирк ломился. Предстояла борьба приехавших профессиональных борцов с "желающими из местного населения".
Зрители как-то быстро, толкая время, просмотрели первое отделение. Похлопали жонглерам и наездникам, хмыкнули клоунам, одобрительно приветствовали выкрутасы на проволоке сестер Сербиных и ждали, когда же начнется главное.
Был объявлен перерыв, но скамейки, идущие амфитеатром по кругу, никто не покидал. Были, правда, попытки пробиться ближе к арене, но там было плотно, непроходимо и напряженно.
На балкончике, где располагался оркестр, тоже царила нервозность. Отыграв свои марши, вальсы и попурри из оперетты "Сильва" в первом отделении, оркестранты должны были лишь тушем приветствовать каждого победителя.
Так было задумано.
Оркестр был слаженный, собранный из лучших музыкантов пожарной команды и фабрики "Красный пищевик".
Дирижировал им тоже опытный и осторожный человек — Меер Каплан.
Осторожным он стал недавно.
До этого руководил симфоническим оркестром, развлекавшим публику перед началом сеансов в кино "Пролетарий".
И дернуло же его пригласить этого дурацкого певца, который, явно подражая кому-то, вытягивая губы дудочкой, пел романсы.
Не заметил Каплан, что у этого идиота вместо "а" получается "о". Вернее, заметил, но не придал этому значения.
А когда начальство, ведающее культурой в городе, предложило Каплану украсить репертуар в начале концерта серьезной и вдохновляющей вещью, он, не задумываясь, взял песню о Сталине.
Надо же было так случиться, что в этот вечер смотреть картину "Семеро смелых" пришел стукач и выдвиженец Рудзевицкий. Сидел бы дома и читал свою партийную литературу - говорят, у него целая этажерка этих книг. А если уже пришел до сеанса, то пил бы ситро у буфета и разглядывал бы новые обои. Все стены оклеены "мишками косолапыми". Ведь красиво.
От нечего делать можно сосчитать, сколько "мишек", и вполуха слушать музыку и пение.
А этот идиот-певец, имя его произносить тошно, разошелся, распелся, совсем свои губы вытягивать стал, и получилось: Столин — наша слава боевая, Столин — нашей юности полет, С песнями, борясь и побеждая, Наш народ за Столиным идет!
А Столин — это ведь маленький, горбатенький и верткий директор магазина на Социалистической! Его каждая собака в городе знает.
Вскоре выгнали Каплана вместе с певцом. Теперь там Дорфман дирижирует и какая-то беленькая дамочка пищит "У самовара я и моя Маша".
А Каплан устроился дирижером сводного духового сезонного оркестра при цирке.
В перерыве между отделениями он еще и еще проверял готовность своих молодцов, делал короткие замечания, взмахивал палочкой. Вполголоса, коротко лязгали тарелки, бегло раскатывался малый барабан, рявкала труба
Все смолкло, когда конферансье зычным голосом объявил о начале второго отделения, в котором состоится состязание профессиональных борцов с городскими любителями французской борьбы.
Затем он дал слово представителю общественности.
Тот, так же зычно и еще более уверенно выкрикивая каждое слово, сообщил, что эта дружеская встреча явится началом смычки работников культуры и физкультуры с трудящимися города Бобруйска!
Почуяв что-то недоброе и слегка наклонившись из оркестрового балкона, Каплан узнал в ораторе Рудзевицкого.
Дирижерская палочка в его руках мелко задрожала, как кончик кошачьего хвоста при виде крысы.
На арену отработанной походкой, играя мышцами и награждая насупившихся зрителей улыбкой, вышел непобедимый, не знающий поражений Стрижак.
Переполненный наэлектризованный цирк, сглотнув набежавшую на нервной почве слюну и благородно подавив в себе враждебность, жидко поаплодировал чемпиону.
Стрижак остановился в центре арены, как гладиатор, поднял руку и так, с поднятой и чуть направленной в сторону зрителей рукой, несколько раз, медленно вращаясь, осенил их этим величественным и вызывающим жестом.
В огромном, плотном, поднимающемся кверху, напряженном кольце зрителей началось какое-то движение. Кто-то, перелезая через головы и спины, продвигался к арене. Но нарушение порядка не вызывало возмущения. Наоборот, слышались возгласы одобрения, дружеские шлепки по голому телу, советы и приветствия.
В нарастающем гуле возбужденных голосов, перекрывая всех, слышался голос Бер Янкеля, старшего из семьи балагул-упрямцев, прозванных Аксоным:
— Лэйбе! Мах эм дэм прием! (Сделай ему прием!)
Наконец, перешагнув через барьер, на арене появился Лэйбе Динабурский.
Он не был одет в спортивное черное трико профессионала, как Стрижак, на нем не было легкой франтоватой обуви. На нем были длинные, от пупка до колен, темно-синие трусы и коричневые носки на подвязках. Металлические застежки захватывали край носка и прикреплялись к резинке, которая туго охватывала его мощные икры. Это были очень удобные подвязки. Правда, резинки иногда лопались, и всю эту конструкцию приходилось заменять новой.
Динабурский, сопя и поправляя трусы, деловито пошел к Стрижаку.
Этот балагула не любил терять времени.
Он шел по брезентовому покрытию, и его следы вдавливались сквозь брезент в опилки арены.
Стрижак протянул руку для пожатия.
Динабурский слегка пожал ее и сразу дернул поморщившегося чемпиона на себя.
Работа началась.
Это была тяжелая работа, и Динабурский делал ее, как привык, с кряхтеньем и присказками. А Стрижак, полушутя, пританцовывая, несколько раз пытался обхватить балагулу, но тот сбрасывал его руки.
Мастер понял, что эту глыбу так просто не возьмешь, и перешел к своим отработанным приемам.
И удалось-таки ему свалить Динабурского на четвереньки и, изловчившись, просунуть руки под мышки и сомкнуть их на бычьем загривке. Это был "двойной нельсон" — смертельный захват, из которого у Стрижака непобежденным никто не выходил.
Лицо Динабурского багровело, зажатая лысая голова наливалась кровью.
Цирк замер. И среди сопения борющихся в этой роковой тишине слышно было, как учащенно, тревожно, с перебоями бьется единое сердце бобруйчан.
Наверно, услышал это Лэйбе, а может, вспомнил, как становился он, слегка нагнув спину и уперев руки в бока, а эти веселые ятун с мельницы накладывали на спор мешок за мешком на его шею.
Тяжелые мешки с мукой, они плотно, намертво держались на шее, а ему — ничего — кладите еще.
Целый штабель накладывали, а он, расставляя широко ноги, шел к своей "каравелле" — самой большой в городе — и, играючи, один за одним укладывал мешки на ее просторе.
Лицо его все багровело, на, казалось бы, нетренированном, затянутом жиром теле вдруг обозначились и вздулись мышцы, налились и раздулись икры ног, на правой лопнула подвязка.
Сопение борющихся переходило в храп, но Лэйбе поднимался.
Он поднимался вместе со Стрижаком и его английским приемом.
И тут раздался этот оглушительный выхлоп, о продолжительности, звучности и силе которого еще долго вспоминали и спорили очевидцы и знатоки.
Нервы дирижера Каплана не выдержали, он взмахнул палочкой, и оркестр рванул туш.
Бобруйчане ценят юмор. Цирк хохотал.
А Динабурский, облегчив чрево, так мотанул этого Стрижака о землю, что уложить его потом на обе лопатки было легко и просто, как выпить кружку пива.
Цирк бушевал, стонал, выл.
Судья подошел к Динабурскому и высоко поднял его руку.
Лэйбе поправлял сползшие трусы. Носок на правой ноге съехал, и бесполезная лопнувшая подвязка валялась на брезенте. Оркестр второй раз исполнил туш.
Евреи, как известно, за редким исключением, не выговаривают буквы "р".Хоть разбейся. Это - наша национальная черта, и по ней нас легко узнают антисемиты.В нашем городе букву "р" выговаривало только начальство. Потому что оно, начальство, состояло из русских людей. И дровосеки, те, что ходили подворам с пилами и топорами и нанимались колоть дрова. Они были тоже славянского происхождения.Все остальное население отлично обходилось без буквы "р".В дни революционных праздников - Первого мая и Седьмого ноября, когда в нашем городе, как и во всех других, устраивались большие демонстрации и когда русское начальство с трибуны приветствовало колонны: -Да здравствуют строители коммунизма!Толпы дружно отвечали "ура", и самое тонкое музыкальное ухо не могло бы уловить в этом крике ни единого "р".Таков был город, в котором я родился.И была в этом городе улица под названием Инвалидная. Теперь она переименована в честь Фридриха Энгельса - основателя научного коммунизма, и можно подумать, что на этой улице родился не я, а Фридрих Энгельс.Но когда я вспоминаю эту улицу и людей, которые на ней жили и которых уже нет, в моей памяти она остается Инвалидной улицей. Поэтому все, что я собираюсь вам рассказать, я и назвал: ЛЕГЕНДЫ ИНВАЛИДНОЙ УЛИЦЫ.
Каждая улица имеет начало и конец. Инвалидная тоже. Но если другие улицы начинаются где-нибудь, скажем, в поле и кончаются где-нибудь, скажем, возле леса, то наша - извините! - ничего похожего. Наша брала свое начало отбольшого старинного городского парка, именуемого Сад кустарей. Кустарь - это уже сейчас вымершее понятие и на нормальном человеческом языке означало -ремесленник, то есть портной, сапожник, часовщик, носильщик, тележечник, извозчик и даже балагула. Были кустари-одиночки, их особенно прижимали налогами, как частников, и они кряхтели, но все же - жили, и были артели кустарей, которым покровительствовало государство, считая их полусоциалистической формой производства, и если артельные кустари не воровали, то их семьи клали зубы на полку, то есть не имели, что в рот положить. Все кустари, обладатели членских билетов профсоюза, пользовались правом бесплатного входа в Сад кустарей, и поэтому половина города паслась там даром. Но эта привилегия не касалась членов семей, и мы - другая половина города - от этого жестоко страдали и сходили с ума от явной несправедливости, существующей в государстве, где нет классов, а следовательно, и классовых противоречий. Кончалась улица, или, если хотите, начиналась - это зависит оттого, скакой стороны посмотреть - стадионом "Спартак". Без этого стадиона я не мыслю жизни нашей улицы. Когда происходил футбольный матч или соревнование по поднятию тяжестей, наша улица пустела и только древние старухи оставались в домах следить, чтобы малыши не сожгли дом, и завидовали остальным, которые получали удовольствие на стадионе. Но даже эти старухи были в курсе всей спортивной жизни. Когда после матча со стадиона по нашей улице валила толпа,возбужденная, как после драки, и разопревшая, как после бани, эти беззубые старушки уже дежурили у своих окошек и на улицу сыпался град вопросов: - Кто выиграл? - С каким счетом? - А наш хавбек опять халтурил? - Центрфорвард не мазал? - Вратарь не считал ворон? Дело в том, что футбольная команда "Спартак" в основном формировалась и пополнялась с нашей улицы. Все игроки были евреи, кроме тройки нападения -братьев Абрамовичей. Абрамовичи, Эдик, Ванька и Степан, невзирая на еврейскую фамилию, были чистокровными белорусами, но охотно откликались, когда к ним обращались по-еврейски. Должен признать, что в нашем городе не было людей, не понимавших по-еврейски. За исключением, может быть,начальства, упрямо и с ошибками говорившего только на государственном языке - русском. О футбольной команде так и говорили: в ней все евреи и три Абрамовича.Все футболисты, как и вообще любой нормальный человек с нашей улицы, имели клички. Порой неприличные, произносимые только в узком мужском кругу. Но вовремя матча, когда страсти закипали и стадион стонал, подбадривая и проклиная своих любимцев, почтенные матери семейств басом орали эти клички, не вдумываясь, а, вернее, забывая об их истинном смысле и совсем непристойном звучании. Футбол был так популярен у нас, что когда хотели вспомнить о каком-нибудь событии, сначала вспоминали футбольный матч той поры, а потом уже точную дату события. Например. - Мой младший, продли ему Господь его годы, родился как раз перед матчем, когда десятая и одиннадцатая кавалерийские дивизии играли три дня подряд на кубок города и все с ничейным счетом. Хоть ты убейся! И кубок вручили по жребию. А это уже совсем неприлично, и так у самостоятельных людей не бывает. Следовательно, мой младший родился... подождите... июнь...июль... в августе. И назывался абсолютно точно год рождения. Или. - Моя бедная жена скончалась в этом... как его!.. Сейчас вспомню, в каком году. Ну, конечно, это было в тот самый день, когда корова директора стадиона Булкина весь первый тайм спокойно паслась на нашей половине поля, когда "Спартак" играл с первой воздушной армией. А во втором тайме, когда поменялись воротами, снова паслась на нашей половине. Это был матч! Полное превосходство! Мяч ни разу даже не залетал на нашу половину поля, и корова директора Булкина так хорошо наелась травы, что вечером дала на два литра молока больше. Значит, моя бедная жена умерла... Итак, Инвалидная улица начиналась Садом кустарей и кончалась стадионом"Спартак" или, наоборот, как хотите, это роли не играет, и мы, аборигены Инвалидной, по праву считали и Сад и Стадион продолжением своей улицы и никак не могли привыкнуть к тому, что туда нахально ходят люди и с других улиц. Уже в мае мы с замиранием сердца следили, как рабочие устанавливают высоченные столбы, сколачивают из неструганых досок длиннющие, но круглойформы скамьи. А потом, в одно прекрасное утро, над вершинами старых лип конусом поднимался к небу парусиновый шатер. Это означало, что в нашем городе открывает свои гастроли цирк "Шапито".
Дронт, Вы позволите переслать ваш вопль про душу моему родственнику в Бобруйск?
Он как был евреем Бобруйским так и остался. Вот братья правда разлетелись.
Но думаю Додик посмеялся бы над Вашим утверждением, что Бобруйска нет.
Ну, один еврей город не делает И даже пара сотен. Но, по-моему, многие из оставшихся в Бобруйске считают, что "город уже не тот", изменилась культурная среда. И это не ностальгия по голубому небу и зелёной траве. Или Вам перечислять те типажи, которые я помню, и которых сейчас нет? Этот "вопль" - моё субъективное ИМХО, если форум читают другие бобруйчане (а они бывшими не бывают), хотелось бы их услышать.
Помню как сейчас. Мы писали в десятом классе лабораторную по физике у Людмилы Ефимовны Горелик. Раздался оглушительный взрыв, в оружейке у военрука Ивана Колесника от сотрясения оконных стёкол сработала сигнализация и долго звенела не переставая. Потом над городом поднялся чёрный дым. Взрывы повторялись с различными интервалами в течение двух дней. Когда дым приобрёл какой-то желтовато-зелёный оттенок, мы забеспокоились - не химическое ли оружие. Но обошлось. В домах на окраине повылетали стёкла. Ходить по окрестным лесам было запрещено - там разбросало шариковые бомбы. Мне показывали одну разряженную - сфера диаметром сантиметров 15 выглядела точно как на фотографии в "Зарубежном военном обозрении" (это оружие массового поражения применяли американцы во Вьетнаме).
А теперь заметка из бобруйской газеты на эту тему. Написал мой одноклассник.
Эра мародеров
В советские времена Белоруссия была буквально нашпигована военными объектами. А Бобруйский район был одним из самых «милитаризованных» в республике: от танков и БТР до противоракетных комплексов и ядерных боеголовок — здесь был представлен почти весь арсенал советских Вооруженных сил. Все кончилось с развалом СССР. Военные стали уходить из Беларуси, оставляя после себя уникальные объекты. В свое время на создание этих объектов были затрачены миллиарды рублей. Сегодня участь их незавидна. Арсенал
Несколько лет назад я готовил материал о майских событиях 1984 года — тогда из-за лесных пожаров вспыхнул и взорвался склад боеприпасов 789-й авиационно-технической базы 200‑го гвардейского бомбардировочного полка дальней авиации близ деревни Ломы. Так вот, беседуя со мной, очевидцы тех событий признавались: в тот майский день они молились лишь об одном: чтобы огонь не перекинулся на арсенал — хранилище авиационных боеприпасов 46-й воздушной армии Верховного Главнокомандования, расположенное возле станции «Красный Брод».
«В Ломах-то стоял только технический склад, запас авиабомб там был невелик, — вспоминали военные. — Да и сами бомбы были маломощные, городу они большого вреда причинить не могли. А вот если бы начал рваться арсенал, то Бобруйска сегодня могло бы и не быть».
В 2004 году авиабомбы вывезли в Россию, а воинскую часть расформировали. Арсенал опустел.
Сегодня его охраняют две собаки да сторож, который долго не соглашается пропускать нас на вверенный ему объект: «Сюда многие приезжают… Кто за кирпичом, кто за кабелем… Тяжко за всеми усмотреть. Я ведь один и без оружия».
Лишь изучив наши редакционные удостоверения и убедившись, что люди мы не праздные, сторож смягчается. «Только потому, что душа болит за все это, — поясняет он, окидывая взглядом белеющие вдали домики. — Ведь если рук не приложить, пропадет все. А так — вы напишете, может, и выйдет какой толк».
По булыжной мостовой мы неспеша бредем туда, где стоят бывшие боксы. По пути сторож рассказывает нам, что объектом уже интересовались какие-то могилевские бизнесмены — прикидывали, как бы это открыть здесь базу отдыха. Но, покрутившись, уехали разочарованными: после ухода военных большинство коммуникаций, в том числе и линии электропередачи, были обрезаны. Восстанавливать их сейчас — недешевое удовольствие.
А место для отдыха здесь и впрямь изумительное: лес чистый, прореженный — сплошь корабельные сосны — тропинки аккуратненькие, с желтым песочком, здания практически не повреждены. В общем, идиллия, по сравнению с тем, что можно увидеть на соседнем объекте, буквально в двух километрах от бывшего арсенала. «Казаково»
Попытайся мы пробраться сюда лет двадцать назад, дорого бы нам обошлась такая попыточка: или на колючей проволоке повисли бы под напряжением в 1800 вольт, или на пулю часового нарвались бы. Тогда эти места охранялись, как зеница ока: одно время здесь хранили девять водородных бомб — самых мощных в мире, чуть позже в хранилища завезли 200 ядерных боеголовок для крылатых ракет. Бетонные стены «казаковских» укрытий могли выдержать прямое попадание девятитонного фугаса! Ступить на территорию объекта имели право далеко не все генералы.
Сегодня здесь нет даже сторожа: заезжай, кто хочешь, бери, что хочешь. Но в том и штука, что брать уже нечего: все, что было можно умыкнуть — кабель, рельсы, электромоторы, кирпич, — давно умыкнули.
Три года назад «Казаково» передали на баланс Бобруйскому лесхозу. Но было поздно. Интерес для предприятия представлял только лес, растущий вокруг. Останки же построек стали бесполезной обузой: использовать нельзя, охранять накладно, сносить дорого.
Впрочем, чего не сделали государственные мужи, с тем успешно справились заезжие шустрики. Посетив «Казаково» три года назад, мы застали еще и проволоку, натянутую по периметру, и почти целехонькое здание штаба. Сегодня проволоки нет в помине, а здание пылится в руинах. Как если бы в него попал тот самый девятитонный фугас. «Бункер»
Но, если в «Казаково» уважающему себя мародеру делать нечего, то на бывшем объекте «Руно», неподалеку от глуского шоссе, «работ» непочатый край.
Когда-то это был один из самых секретных объектов Советского Союза: здесь располагался командный пункт военно-воздушных сил — трехуровневый подземный бункер с автономной системой жизнеобеспечения и оригинальной конструкцией. Построенный в форме чаши бункер стоял на болоте, выполняющем роль естественного амортизатора. Так что даже ядерный удар не смог бы вывести его из строя.
В 2002 году военные «сдали» и этот объект. Перед уходом они сняли наиболее ценную аппаратуру, а что невозможно было извлечь на поверхность — затопили. Сделать это было просто: в бункере постоянно работали насосы, откачивающие грунтовые воды. Стоило их отключить, как в помещение ворвалось болото, быстро заполонив собой все три уровня.
Но вскоре вода схлынула. Тогда-то в бункер и потянулись бригады мародеров. Не помогла даже бронированная дверь, которую военные предусмотрительно задраили и заварили перед уходом — сегодня нет и следов той двери.
Зато есть пьяный тип, называющий себя Славиком. «Я тут три года хозяйничаю, — самоуверенно ухмыляется он. — Вы, мужики, скажите: вам чего надо и почем?» Водитель белого «жигуленка», вырулившего из леса следом за нами, отводит Славика в сторону и начинает о чем-то с ним шептаться.
Чуть поодаль, возле бывшего КПП, орудуют двое мужичков — судя по всему, жители окрестных деревень. «Нам чего… — машут руками они. — Мы после работы сюда пришли, всего на пару часиков». Но и «пары часиков», оказывается, хватает для счастья: неподалеку от свежевыкопанных траншеек чернеют сложенные в кучку куски кабеля. Даже сегодня, после стольких лет разграбления, на бывшем секретном объекте есть чем поживиться.
«Да сюда каждый день гости наведываются, — шмыгает носом один из мужичков. — И не такие, как мы, с лопатами — на грузовиках подкатывают, с кранами. И никто из них не уезжает отсюда пустым». О чем не расскажет Цыбулько
После ухода солдат большинство военных объектов Бобруйщины было передано на баланс УКП «Жилкомхоз» Бобруйского райисполкома. Но сколько именно и в каком состоянии они находятся сейчас, коммунальщики нам рассказывать отказались. «Я не уполномочен давать вам такую информацию», — отрезал главный инженер предприятия Владимир Цыбулько.
Впрочем, дело не в «Жилкомхозе». Ему ведь тоже выпала нелегкая доля — силами нескольких сторожей охранять территории, которые прежде охранялись батальонами. Тут впору задаться другим вопросом: а есть ли вообще у нашего государства какая-то концепция использования бывших военных объектов?
Конечно, не все бывшие объекты можно приспособить под что-либо путное — большинство из них расположены вдали от шума городского, посреди глухих чащоб. Те же «казаковские» бомбохранилища в свое время пытались переделать в склады и Бобруйский консервный завод, и некоторые предприниматели. И те, и другие вскоре отказались от этой затеи.
Но ведь то, что нельзя использовать по назначению, можно хотя бы грамотно утилизировать! К примеру, в «бункере» и по сей день находится немало металла. Металл этот, конечно, найдет своего потребителя, но, боюсь, выручка от его продажи пройдет мимо государственного кармана. Или, может, карман этот не нуждается в деньгах?
Дмитрий РАСТАЕВ
17.01.2007. 12:47
Последний раз редактировалось Дронт; 13.03.2009 в 09:17.
Вы меня задели за живое, Приватизатор. Действительно, город стоит на том же месте. Но люди всё-таки поменялись. Вездесущая википедия сообщает,
что по данным переписи 1999 года в Бобруйске из 220000 населения евреи составляли 0,6%. В 1897 - 71% из 28700, по моим прикидкам в 1970-х годах - до 20%. Правда, там же есть ссылка на статью о возрождении еврейской общины в Бобруйске, которая насчитывает около 4500 человек. Но сейчас сильнее сказывается ассимиляция, люди, никогда не говорившие на идиш, не имеют акцента, и дают детям другие имена. То ли дело, у нас в школе учителя пения и музыки (естественно!) звали Махтин Ефим Абович, а учителя труда - Шендерович Соломон Израилевич.
Сейчас город, как город, никто ведь не назовёт, например, Москву или Петербург еврейскими городами.
Последняя волна эмиграция была вызвана тем, что свои двери открыла Германия. Наверное, в постперестроечные годы для многих была большим соблазном возможность устроить жизнь в благополучной европейской стране, а не ехать на Ближний Восток или за океан. Не следует забывать и о Чернобыле (интересно, что опубликованные карты показывали радиационное загрязнение со всех сторон вокруг Бобруйска, но не в самом городе).
Кстати я забыл упомянуть, что жил в Бобруйске ещё и в 1991 -1994 годах, так что имел возможность сравнивать обстановку после некоторого перерыва. В последнее время бываю там нечасто, наездами на день-два.
И ещё про военных, после ухода российских частей остались, в основном, отставники. Сейчас живут их вдовы (сужу по нашему "военному" дому). Вояки, служившие при Союзе, долго не живут. Не знаю, может, офицеры нынешней белармии ведут более здоровый образ жизни.
Также поправка про шинный комбинат. Оказывается, комсомольская ударная стройка началась в 1965 году. В 1972 году начал выпуск продукции первый завод - крупногабаритных шин. Потом появился завод массовых шин (в т.ч. для жигулей). А завод сверхкрупногабаритных шин (белазовских) достраивали в 1985. На меня уже оформляли туда трудовую книжку одновременно с пропуском "на зону", но поступление в институт не позволило мне влиться в ряды пролетариата.
Владимир Гандельсман. КАМЕННЫЙ ОСТРОВ. В новую книгу Владимира Гандельсмана вошли отрывки из романа в стихах "Там на Неве дом" и "Комментарии к стихам автора". 112 стр. 2009 г. ISBN-13: 978-0-9820065-5-9. ISBN-10: 0-9820065-5-1 Цена: $8.93. Полистать, купить
Бобруйск
И даже пара сотен. Но, по-моему, многие из оставшихся в Бобруйске считают, что "город уже не тот", изменилась культурная среда. И это не ностальгия по голубому небу и зелёной траве. Или Вам перечислять те типажи, которые я помню, и которых сейчас нет? Этот "вопль" - моё субъективное 
Линейный вид
