Прежде всего повторю, что Гунин меня заинтересовал лишь постольку, поскольку проходил теми же школьными коридорами, что и я. А также своей монографией "Бобруйск" (мне, кажется, попадались раньше главы и о новейшей истории города, в последний раз я их в сети не нашёл).
Читать всё им написанное желания никогда не возникало. Вот и сейчас, пролистывая, вышеупомянутый "роман", основанный на дневниках, ловлю себя на мысли, что мне мешает его самолюбование и бахвальство, смешанное с паранойей. А так, наверное, вполне себе ничего. Особенно эротические эпизоды а-ля Эдичка Лимонов. Может присмотревшись пристальнее, найду и другие достоинства
И всё-таки есть в моей деятельности одна действительно опасная область, что сильно осложняет мне жизнь; из-за неё я долго ходил по лезвию бритвы. Это активная защита старого центра Бобруйска; как активист, я не гнушался совать свой нос в дела других городов Беларуси, власти которых планировали снести или нивелировать какое-нибудь ценное с архитектурной (исторической) точки зрения, или просто очень старое здание. Не будучи дипломированным специалистом, я, в то же время, неплохо разбираюсь во многих аспектах, и в принципе могу определить, к какой эпохе относится ли тот или иной памятник; так, именно я нашёл единственное, оставшееся со времён Великого княжества Литовского, здание на территории Бобруйской крепости, несколько строений той же эпохи в Бресте, фрагмент остатков западной стены церкви времён Киевской Руси в Полоцке, и другие объекты. Я выяснил о существовании уничтоженного Московией города Королевеца (Королевская Слобода, Казимеж), лавры открытия которого потом присвоили себе другие люди; и я был, пожалуй, одним из самых первых людей, которые развенчали миф, созданный в царской России: о том, что Великое княжество Литовское было литовским государством.
С седьмого класса школы я собираю сведения об истории Бобруйска, и работаю над очень объёмной книгой. Всех моих открытий, связанных с историей города эпохи ВКЛ, просто невозможно пересчитать. И начинались они ретроспективно: с открытия того, что старый средневековый Бобруйск уничтожен царской Россией, и на его месте возведена Бобруйская крепость. Именно она, знаменитая из-за успешного противостояния Наполеону, из-за декабристов и их планов захвата царя за её стенами, приездов сюда царствующих особ, и её особого статуса, похоронила собой тот первый, древнебелорусский Бобруйск. То же самое проделали в Бресте, где на месте красавца-города возникла мрачноватая Брестская крепость. Тот, кто хоть раз побывал в Риге, Кракове, Праге и Будапеште, легко может себе представить, как выглядели бы Вильнюс (Вильно), Минск, Полоцк, Смоленск, Киев, Львов, и другие белорусские города, не случись на территории Беларуси сначала польского (Польша сперва разделила единый православно-языческий литовско-белорусский народ (литвинов) по религиозному признаку, навязав католичество, потом оттяпала у литвинов южную часть ВКЛ (Украину, Подолию, Галицию), и, наконец, совершив рейд против православия и протестантства и насадив униатство, окончательно разделила литвинов на литовцев и белорусов), а потом - российского культурного геноцида.
Как ни странно, я не особенно рьяно спешил нападать на польскую республику и на российских самодержцев (чем снискал бы себе бурные аплодисменты диссидентского и части партийного лагеря) за преступления против белорусского (литвинского) народа, потому что уже на самых первых этапах понял, что не всё так просто.
В сносе исторических зданий были заинтересованы конкретные, облечённые властью лица: директора предприятий, партийная и советская номенклатура, армейское начальство, больницы, учебные заведения, городские советы... Командир воинской части или директор крупного предприятия - и тот, и другой настоящие царьки в своей вотчине, каким подчинялись тысячи людей, - свирепели, как разъяренный бык, когда на пути расширения их царств становилась какая-нибудь кучка старых, пыльных камней. И составленные мной письма, с подписями белорусских специалистов (историков, археологов, архитекторов), активистов и увешанных медалями до пояса и ниже свадебных генералов, которые отправлялись именно туда, "куда надо", и "кому надо" в Минск и в Москву, настраивали их на отнюдь не миролюбивый по отношению ко мне лад. И меня могли без лишнего шума легко посадить в инвалидное кресло или отправить на Минские кладбища, но - то ли мне необыкновенно везло, то ли не так просто оказалось осуществить это под пристальным оком у КГБ.
Однако, за фасадом вполне меркантильной и вызванной практическими нуждами и амбициями вражды по отношению к архитектурно-историческому наследию скрывалась другая деятельность: целенаправленное разрушение "никому не нужных" зданий, трудоёмкое и дорогостоящее нивелирование фасадов домов, которые никто не собирался сносить, уничтожение хорошо сохранившихся и ничему не угрожавших интерьеров, отсечение от чудом сохранившихся старых кварталов белорусских городов огромных кусков, снос никому и ничему не мешавших скульптурных групп, монументов, обелисков и памятных знаков. Эта деятельность заранее планировалась, направлялась и осуществлялась уже совсем другими силами, остававшимися в тени, и причиняла громадный урон, не менее страшный, а иногда и во много раз перекрывавший урон, наносимый прагматиками.
После того, как на месте снесённого древнего Бобруйска появилась российская крепость, чуть ли не на целый век каменное строительство на территории нового города оказалось замороженным, и лишь на рубеже веков (XIX и XX) оно вспыхнуло "со страшной силой", похожей на взрыв закрытого клапаном парового котла. В Бобруйске возник совершенно неповторимый, ни на что не похожий каменный центр, в югендстиле (арт нуво), неоготике, необарокко, неоклассицизме, псевдогреческом, викторианском, ампире, ориенталистском - и других стилях, а правильней было бы сказать - в уникальном и эклектическом их соединении.
Последние шедевры этого сказочного города возводились ещё в 1916 году, к 1919-му году - ещё совсем новые дома, капитально построенные и не требовавшие ремонта. Но уже тогда ревком города Бобруйска отдаёт первые распоряжения о нивелировании фасадов не только части религиозных зданий (церквей и двух синагог), но и самых обычных домов, и о капитальных ремонтах, в которых не было тогда никакой необходимости. Культовые здания обезображивать сразу не стали, предвидя "непонимание" населения, а вот несколько выбранных в качестве модели-эксперимента магазинов и жилых домов превратили в вертикально поставленные площадки для игры в городки.
Когда в 1970-х и особенно с 1980-го по 1982-й год отбойными молотками выкорчёвывали из исключительно прочной кладки (больно было смотреть на рабочих) шестиконечные звёзды и "древнееврейские" буквы, это казалось чисто юдофобской акцией. Но с 1919-го года по 1929 (как минимум) - городская власть на все сто процентов была еврейской. Под руководством "ближайшего приближённого Ленина", еврея Макса Волланда (прототипа Волланда из "Мастера и Маргариты" Булгакова), известного ещё и как Литвинов, в Бобруйске печаталась ленинская "Искра". Делегат-еврей от Бобруйска Пурсе был избран членом бюро комитета РСДРП всего Северо-Западного края. Городской Совет возглавлял Натан Яковлевич Брольницкий. И, когда я раздобыл копии распоряжений, подписанных Вайнером, Фабрикантом, Раппопортом, и другими членами ревкомов, исполкомов и советов, мне стало ясно, что уничтожение как минимум "еврейского культурного наследия в городе" развернули именно они. "Правильные" евреи против наследия "неправильных".
Чем дальше я изучал эту проблему, тем более непростой она мне представлялась. Широкое разрушительство проводил не только ленинско-сталинский режим, но и Адольф Гитлер, особенно в Берлине, а позже на территории оккупированных фашистами европейских стран. Настоящий культурный этноцид. Румынский диктатор Чаушеску осуществлял планомерное уничтожение исторического и культурного наследия Бухареста. Но нигде и никогда культурный геноцид не проводился в сравнительно новую эпоху с таким размахом, как в Соединённых Штатах. Вся европейская, христианская архитектура в США, всё наследие европейских колонистов было утрачено в ходе циклопической кампании разрушения с 1920-х по примерно 1952 год: во всех больших городах, включая Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Чикаго... Как будто не Соединённые Штаты стали одним из победителей в Первой и Второй мировой войне, а, наоборот, были побеждены и оккупированы жестоким и коварным врагом, который, как Рим, до основания разрушивший и запахавший солью Карфаген, сравнял с землёй американские метрополии, и вместо них стал возводить свои собственные Cardus Maximus, храмы, бани и наместничества. В каждом городе от его старого центра практически ничего не осталось, и на этом месте появились чудовищные небоскрёбы и другие сооружения культурно безродного, космополитического типа. Так в Штатах развелась "самая еврейская архитектура на свете", своей стопой динозавра раздавившая не только церкви, церковные школы, монастыри и другие христианские религиозные учреждения, но и еврейские кварталы, с их синагогами и домами в "бобруйском" стиле. "Правильные" евреи задавили "неправильных".
Как только возникло на землях, с которых согнали в концентрационные лагеря арабское население, "еврейское государство" Израиль, оно стало проводить планомерный и безостановочный культурный геноцид везде, по всей Палестине. Не разбирая, где церковь, где синагога, где мечеть. Конечно, главными объектами израильского разрушительства были церкви и мечети, это верно. Однако, и связанные с еврейской историей памятники безжалостно уничтожались всеми израильскими правительствами. Почему? Возможно, когда-нибудь и на этот вопрос я отвечу.
Одной из причин, благодаря которым меня не убили за мою защиту исторического наследия, было то, что это наследие потихоньку разрушали: пусть и не такими темпами, как хотелось прагматикам или идеологам... И с этим я ничего не мог поделать. Единственное, что было в моих силах, это запечатлеть обречённые здания или места на фотографиях, чтобы наши потомки смогли хотя увидеть, как это всё выглядело. Моя деятельность в данном направлении была очень масштабной. Я фотографировал улицу за улицей, дом за домом, и очень разозлил этим местных бульдогов. Дважды меня задерживала милиция, не составляя протокола; плёнку из камеры, конечно, выкрутили, но сам фотоаппарат мне вернули и даже не поломали. В Вашингтоне, Лондоне или Тель-Авиве полицейские так благородно не поступили бы. Трижды задерживали моего брата Виталия, который тоже фотографировал исторический центр Бобруйска и Бобруйскую крепость.
Давно было последнее сообщение в форуме, с тех пор никто не писал, а я недавно прочла, и мне очень-очень захотелосьтоже написать. Я родилась в этом городе. Там жили мамины родители и она поехала туда - меня родить, а потом и мою сестру. Это было очень давно. Живу я всю жизнь в Ленинграде. Но каждое лето, пока я и сестра учились в школе мы бывали в Бобруйске и поэтому я знаю этот город только летним, все что пишут люди о нем в своих воспоминаниях, иногда рвущих душу, я тоже помню, может быть не так досконально,как если б я была "местным жителем" но все же... Один раз я была там зимой в девяностом году - прощаться приехала, все уезжали в Америку и Израиль. После этого я там не была, хотя вспоминаю очень часто с болью. Мои родные жили на углу Чонгарской и Коммунистической, там жили бабушка с дедушкой - Зархины, мамина сестра Софья Моисеевна Шейн, она работала в онкодиспансере врачом, ее муж - Шейн Борис Романович - учитель математики в 4 школе (я думаю многие их помнят), их уже нет на этом свете, и их дети - мои братья двоюродные Лева и Фима Шейны. А на улице Затуренского (потом кажется - Платона Головача) -жил мамин брат Зархин Иосиф Моисеевич он работал на мебельной фабрике, его семья сейчас в Чикаго, сам он там умер. Его дети Лора и Толя - там живут. Лева с Фимой - в Израиле. Вспоминаю Бобруйск и помню его там, как будто вчера была там, даже звук металлического засова (или запора?) калитки помню, и кинотеатр Пролетарий - он был к нам ближе всего, а напротив по Бахарева продуктовый магазин _ ступеньки вверх - там продавалась очень вкусная душистая коврижка... мороженое на Социалке - его накладывали шариками, сформированными мокрой ложкойа вафли были очень хрусткие и мороженое вкусное, мне кажется - я помню его вкус, рынок помню. В библиотеку детскую меня записал дедушка - мимо танка, как-то по диагонали этого сада или сквера,где был танк и выходишь к другой улице, кажется Советской (?), там , в той стороне парка была большая детская библиотека, а напротив,кажется, зубная поликлиника - там работала мамина двоюродная сестра Мифочка Гипхина, сейчас она с семьей в Сент-Луисе.Если кто-то помнит этих людей , о которых я написала - отзовитесь. Внутри каждого человека живет целый мир - этот мир - он бесплотный - это наши воспоминания, но он живой, пока живы мы, и, мне кажется, очень приятно, когда твои воспоминания в чем-то совпадают с воспоминаниями другого человека.... А вообще, жизнь это грустная вещь...
. Внутри каждого человека живет целый мир - этот мир - он бесплотный - это наши воспоминания, но он живой, пока живы мы, и, мне кажется, очень приятно, когда твои воспоминания в чем-то совпадают с воспоминаниями другого человека.... А вообще, жизнь это грустная вещь...
Конечно, в жизни есть немало грусти. Я понимаю, что такое грусть
по местечковым корням той жизни, которая практически исчезла. Не только нет уже большинства родных
и близких оттуда, но исчезла вся та местечковая, очень, очень другая жизнь.
Я не из Бобруйска. Но наша семья, как и полагается, корнями происходила из маленького
городишки в традиционной черте оседлости.
Поэтому у меня ещё наверное есть, и, в очень серьёзной степени, долго была в моей жизни,
такая же увязка на тот городок и, с похожим на ваше, ощущением грусти. И я понимаю ваши
рассказы про мороженое и хрустящие вафли, и про родственников на мебельной фабрике и в
зубной поликлинике и абсолютно про всё, что вы вспомнили. Те кто из Москвы или из другого
по-настоящему большого города, жили не так. Поэтому у них другие связи в воспоминаниях.
А вафли и мороженое действительно были вкусными, хотя в мороженом бывали
неразмешанные ледышки. Дело в том, что современную технологию, ввели в
городишках на молзаводах значительно, прямо значительно, позднее.
Если вообще, везде ввели.
Поэтому, это были иначе сделанные мороженое и вафли.
Но надо сказать себе прямо, что эта приятно-болючая грусть по
местечковым корням, по той жизни, и по дорогим и близким людям в той жизни, есть
результат того, что мы боимся умирать.
В первую очередь, потому что мы боимся смерти,-- то есть больше всего
мы не хотим полностью исчезнуть,--- поэтому мы так реагируем на ИСЧЕЗНУВШЕЕ
прошлое, до которого уже нельзя дотронуться и пощупать руками.
Я конечно, не пытаюсь учить взрослого человека как надо жить.
Я такими глупыми штуками не занимаюсь.
Мы просто говорим, не правда ли?
Но если вдруг, вы задумаетесь над тем, что я сказал,
то может быть к Новому Году у вас будет на пару бокалов шампанского больше
оснований, для того чтобы встретить Новый Год без грусти. И вы просто, позвоните Мифочке
(абсолютно классное и тёплое имя!)и скажете ей---С Новым Годом!--без особенной грусти.
И не забудьте сказать Мифочке, что ещё на вид неплохо выглядящий
(если не придираться к деталям) мужчина, восхитился её именем.
- Не знаю, какие ветры занесли Федора из запорожских степей в нашу лесистую Беларусь, - рассказывает он. - Тогда мы не расспрашивали друг у друга об этом. И так было ясно. Училище гремело на весь Советский Союз, сюда приезжали учиться со всех республик. Но не каждому везло. Вот и я поступил, наверное, потому, что уже в то время был мастером спорта. А Федор легко сдал все экзамены. Одаренный был парень, с талантом художника. Кстати, знаю, что Конюхов и сейчас прекрасно рисует - во время путешествий и дома. Видел некоторые его работы, чувствуется наша школа. А морскими путешествиями, помню, Федор грезил еще в училище. На практических занятиях мы давали волю фантазии. У Федора, если он вырезал что-то по дереву, делал шахматные фигуры и всевозможные сувениры - получалось морское царство Нептуна, девятый вал, корабли с матросами. Видимо, тяга к морю была у Конюхова от отца, капитана дальнего плавания.
Мы с Федором жили в общежитии на одном этаже. Наши комнаты были напротив. Я тогда был вожаком комсомола училища, и мне нужны были надежные ребята для организации различных мероприятий. Точно знал, если Федору поручить турпоход или вылазку на природу, то все пройдет на высшем уровне. Это была его стихия. Мне и сегодня помнятся наши костры на берегу Березины, броски к дальним партизанским стоянкам. Но, честно говоря, никто из нас и подумать не мог, что судьба нашего товарища так круто повернется. А точнее, Федор сам проявит крутой характер.
До окончания училища оставались каких-то два-три месяца, когда он получил письмо от отца. Тот собирался в кругосветное путешествие и приглашал с собой сына. Конюхов пошел к руководству: так, мол, и так, отпустите - потом наверстаю. Но его и слушать не захотели - потерпи, сказали, сдашь экзамены и плыви хоть на край света. Федор ждать не стал, собрал вещи и навсегда уехал из Бобруйска. Так и остался в списках нашего заведения: и не отчисленным и не закончившим. Словом, вечный студент. Даже все оценки в журнале сохранились. - Пытались его найти, приглашали в гости?
- Пытались, конечно, письма писали, да что толку. Он то у берегов Америки, то в Австралии, то в открытом океане. Но встретиться очень хотелось бы. Вручили бы почетный диплом нашего колледжа, показали свой музей, в котором есть стенд о всех его путешествиях. Если попутные ветры донесут до Федора эти слова, надеюсь, он отзовется на наше приглашение. Будем ждать...
Изготовленный в Бобруйске поклонный крест установлен на мысе Горн в память о погибших мореплавателях 22.02.2010
Знаменитый путешественник Федор Конюхов установил на мысе Горн в память о погибших мореплавателях изготовленный в Бобруйске деревянный крест, сообщил корреспонденту БЕЛТА директор Бобруйского профессионально-технического художественного колледжа Василий Кричко.
Федор Конюхов 11 февраля побывал в Бобруйском художественном колледже, где в 70-х годах он учился. В город на Березине знаменитый путешественник вернулся через 36 лет.
По просьбе Федора Конюхова воспитанники колледжа за два дня изготовили православный деревянный разборный крест высотой 2 м с липовой табличкой, на которой вырезана надпись на английском: "Памяти всех погибших мореплавателей у мыса Горн". Крест был обработан влагостойким лаком для покрытия яхт и освящен. Теперь частичка Беларуси будет напоминать о тысячах отважных моряков, которые сложили головы на самой опасной для мореплавателей точке планеты.
Мыс Горн - крайний южный пункт архипелага Огненная Земля (Южная Америка), расположен на острове Горн. Открыт в 1616 году голландскими мореплавателями Я.Лемером и В.Схаутеном. Назван по имени родного города Схаутена - Хоорна. Моряки, обогнувшие мыс Горн, имели право носить в левом ухе золотую серьгу.
Правда, с капитаном, видно, что-то не заладилось.
Но...
С 7 августа 2010 года полностью восстановлено движение теплохода МЕЧТА по ранее заявленному расписанию: Бобруйское государственное предприятие "ВОДОКАНАЛ"
Завершена работа над уникальным для русскоязычного журнала изданием: 12-й номер выходящего в США журнала Стороны света (Сardinal Points).Среди авторов - выдающиеся писатели, поэты и переводчики США и Европы, чьи работы объединены общим интересом к российской литературе и российской культуре вообще.
В журнале представлены новые переводы из Платонова, Шаламова, Гроссмана, Липкина, Лиснянской, Переца Маркиша, Цветаевай, Ахматовой, Ходасевича и др.; записки дочери Гроссмана Екатерины Коротковой-Гроссман; воспоминания английской переводчицы Элейн Файнстайн о М.Алигер, Ю.Мориц и П.Антокольском; оригинальные стихи Глина Максвелла, Имона Греннана, Шона О' Брайена, Алиши Острайкер, Ильи Каминского и других ведущих английских, ирландских и американских поэтов; беседы - В.Полухиной и Д.Бетеа о Бродском и Р.Чандлера и Д. Рэйфилда о Гоголе, Шагале и русской литературе; биографические эссе Файнстайн о Цветаевой и Чандлера о Пушкине; посвященная Платонову, Шаламову, Гроссману и Бродскому эссеистика; воспоминания об А.Е.Сумеркине Марии Бродской, Энн Шелберг и других друзей; стихи и проза участников проходившего в 2009 г. в Сербии международного литературного фестиваля и другие материалы.
Особое место в обоих томах отведено разделу "Искусство перевода", где представлены размышления выдающихся современных переводчиков русской поэзии и прозы о своей работе над переводами из Цветаевой, Ахматовой, Ходасевича, Липкина, Белого, Битова и др., написанные специально для этого выпуска СР: заметки Анжелы Ливингстон (а также ее новые переводы, в частности, фрагменты находящегося в работе перевода Крысолова), Стэнли Митчела (автора блестящего нового перевода "Евгения Онегина"), Дэниэла Вайсборта, Питера Дэниелса, Роберта Чандлера, Драгини Рамадански, Сибелан Форестер, Элейн Файнстайн, Элен Чансез, Энни Финч (и ее совместные с Дж. Клайном новые переводы из Ахматовой) и др.
Редакторы-составители номера - Ирина Машинская (США) и Роберт Чандлер (Англия).
Главный редактор журнала Стороны света (Сardinal Points) - Олег Вулф. Часть 1. Купить Часть 2. Купить
23.02.2010, 08:03
#56 (
)
Возвращение Мечты
) тут:
Tetris Champion!
Линейный вид
