[Iris]

12 грудня, 2008 ▪ Роман Кабачій ▪ Версія для друку

-25

Культовий діаспорянин

Професор Богдан Осадчук ділиться міркуваннями про німецько-російську дружбу, український націоналізм і згадує бурхливу молодість
Матеріал друкованого видання
№ 50 (59)
від 12 грудня 2008«Український тиждень»



Зображення: ФОТО: Євген Котенко

Богдан Осадчук, професор історії Берлінського вільного університету та Українського вільного університету в Мюнхені, знав і бачив в обличчя чимало людей минулої епохи: Кубійовича, Бандеру, Хрущова, патріарха Мстислава.

У свої вісімдесят вісім продовжує писати – нерідко ядуче, скептично, однак завжди жваво та цікаво. Спів­працюючи з німецькими та швейцарськими газетами і ТБ, десятиліттями просував українське питання. Пишучи для польських видань, наголошував на потребі єднання з Україною. Українців закликав розрахуватися з привидами історії: засудити комунізм і визнати волинську різанину. Категоричний противник усіляких -ізмів – в еміграції залишався поза течіями. Кавалер найвищої відзнаки Польщі ордену Білого орла та медалі Люблінської унії. Приятель кількох президентів України та Польщі. Не відмовляється від кави та 50 грамів під настрій. Мешкає в Берліні. Обожнює Київ.

У.Т.: Останнім часом помітний союз між Росією та Німеччиною, дехто навіть проводить паралелі з пактом Молотова – Ріббентропа. Ви досить добре знаєте Німеччину. Звідки така любов до Росії?

– Ця країна завжди була проросійською, від Бісмарка. Те, що українці – це нібито німецький проект, почали говорити поляки, потім підхопили росіяни. Від Катерини ІІ, бідненької німкені, витворився певний погляд на те, що лежить поміж Пруссією і Росією. Про Польщу говорили: «У нашей матушки России п...да больше, чем ваша Польша». Вже після Другої світової я дивувався, що війна не викопала рову, а навпаки, здружила німців і росіян, бо начебто тільки ці два народи мають колосальні втрати, а інші такого лиха не зазнали.

Німці якнайдовше зволікали з визнанням України. Шредер кілька разів висловився виразно антиукраїнськи. Якби не тиск Америки на Німеччину, було б ще гірше. При створенні Веймарського трикутника (Франція–Німеччина–Польща) Квасневський запитав Шредера, чому він так заприязнився з Путіним. Відповідь була така: «Він говорить по-німецькому і його діти говорять по-німецькому. Ти не розумієш, що для німця значить, коли державний муж Росії говорить німецькою». А Ширак до Квасневського: «А ти що в тій Україні знайшов? – Немає України, є Росія».

Росія прагне відбудувати імперію. Колись мій приятель Збіґнєв Бжезінський справедливо зауважив, що їхня імперія можлива лише з Україною. Це Росії не вдасться – війна з Грузією відкрила багатьом на Заході, а передовсім американцям, очі, й конфлікт з Україною міг би викликати російсько-американську війну.

Галицька обмеженість

У.Т.: Ви відомий критик інтегрального націоналізму. Але сьогодні для багатьох політично активних українців націоналізм є досить позитивним поняттям.

– Націоналізм має позитивні сторони для націй недорозвинених, до яких належать і українці. Достатньо поглянути на політичні партії – вони штучні. Одинока справжня партія – це комуністи, але й вони є з поза минулого століття.

У.Т.: У сучасній Україні на конфлікт між бандерівцями і мельниківцями дивляться крізь пальці й начебто не помічають. Між тим до певного часу точилася братовбивча війна, загинули навіть ваші друзі. Невже конфлікт не можна було вирішити у мирний спосіб?

– Розбрат був страшний. Бандерівці були винятково галичанами, греко-католиками. А мельниківці – переважно волиняками. Тому пролягали дві межі: віросповідання і політичні переконання. Серед бандерівців майже не було наддніпрянців, окрім Донцова, який, може, і не був бандерівцем, але фактично виховав їх, там не було жодного інтелектуала! То була чернь. Серед мельниківців чи не половина керівництва – Маланюк, Теліга – були, якщо проводити паралелі з козацтвом, «полковниками».

У.Т.: І ті й інші називали себе націоналістами.

– Але кожен розумів це по-своєму. Це була не ідеологічна різниця, а конфлікт ментальностей, Галицька – вузька і тупа, представлена синами священиків, яким був і Бандера. Вони кисли у своєму провінціалізмі.

У.Т.: Дивно це чути від вас, людини, яка народилася на Галичині.

- З дитинства, коли у Центральній Польщі, місці працевлаштування мого батька-вчителя, у нашому домі перебували чимало з тих бідолах, які тинялися Польщею після розформування армії УНР. Вони не дістали жодного соціального забезпечення, помирали з голоду. Саме вони мені почали розказувати про образ України. Деякі з них були з Одеси, Харкова, Полтави. У Холмі, де я потім жив, з’явився родич Петлюри Скрипник, який став патріархом Мстиславом, я з ним теж заприязнився. Ці люди сформували мій світогляд. Із галичанством я, крім народження, не мав нічого спільного, зі східняками тільки й співпрацював. Була концепція, аби їх «притягти» до Заходу, адже повоєнні емігранти з Радянської України по духу були радянськими людьми. Якби не Іван Багряний, чимало з них стали б росіянами. Він своєю тактовністю, колосальним авторитетом переконував: буде незалежна Україна, а побудують її сучасні комсомольці.

Україна

У.Т.: У дискусіях про українців польські ліберали цитують вас. Кон­сервативно-католицькі діячі посилаються на іншого українця з діаспори Віктора Поліщука, який у Канаді пише антиупівські книжки...

– Поліщука друкують польські шовіністи. А він був у комуністичній Польщі прокурором. Його оплачував КДБ, про це мені сказав один польський службіст, мета – розпрацьовувати українську еміграцію. Він боїться приїхати в Україну, думає, що його тут заарештують.

У.Т.: А в Донецьку його книжки перевидають. Де межа між критикою ОУН – УПА і сприйняттям їх як визвольного руху?

- У Донецьку інші закони (сміється). Ахметову треба сказати: не робіть дурниць.

У.Т.: Що вас в Україні дратує?

– Багато чого. Дратує мене, що українці змарнували стільки часу. За десятиліття не провели жодних реформ. Українські суди і прокуратури є імітаціями. Крім того, не відбулося жодної дискусії про злочини комунізму. Кати ходять разом із жертвами. Не знають, хто кого вбивав. У парламенті ніколи не порушувалося питання, чим є свобода громадянина і людини, чим є громадянські права. Не відбулося також дискусії про націоналізм ОУН, президент Ющенко не зовсім уявляє собі, ким були бандерівці. Неприпустимо, щоб такі обманщики, як Зварич, були міністрами. До того ж Ющенко втрачає позитивне ставлення до себе з боку міжнародної спільноти.

Розпусний Берлін

У.Т.: Під час Другої світової війни ви навчалися у Берлінському університеті. Чому обрали столицю фашистської Німеччини?

- Я стояв перед проблемою: або йти в партизани, чого я не міг зробити, бо ніколи не зумів би застрелити людину – був пацифістом від народження, або співпрацювати з німцями. Аби уникнути цієї дилеми я втік до Берліна. Один старий уенерівець сказав: «Такі, як ви, молоді тільки в столиці можуть пережити. Як ми могли втриматися тільки в Петербурзі, ви можете в Берліні».

Нацисти здобули Берлін насильно, прийшли з Мюнхена. Раніше Берлін був «червоним», прокомуністичним. Чимало тих комуністів перейшли до гітлерівців. Але засадничо Берлін залишився дуже ліберальним містом. Я почувався там добре. Господар-єврей був колишнім офіцером німецької армії, і Генштаб Вермахту зробив ков­пак-охоронець над цими людьми. Плюс разом зі мною жив український журналіст Геннадій Которович. На той час один із найкращих. Причому вдавалося бути ще й «пожирачем» жінок, після бомбардувань віджартовувався: йдемо на вулицю, тепер жінки такі м’які...

Німці пішли на фронт, а тут було тисячі чужинців. На головній Фрідріхштрасе можна було почути тисячі різних мов, німці навіть боялися туди вийти. Природно, була страшна розпуста – француженки, німкені. Якось ледве мене не зґвалтували!

У.Т.: Чому ви залишилися в Берліні після війни, адже більшість політично активних українців поїхали на Захід?

– Німці випадково записали мене в документах італійцем, бо ходив до одного італійського ресторану. Тому я не боявся совітів. Потім з'ясувалося, що мій улюблений ресторан був таємним осередком італійської компартії та англійської розвідки. Його власника звали Маратьє, він пізніше був одним із тих, хто власноруч вішав Муссоліні. Кельнер Бруно володів багатьма мовами, фантастично освічена людина. Після війни виявилося, що він очолював англійську розвідку в Німеччині. До того ресторану приходили високі особи ІІІ Рейху – там подавали без обмежень і карток їжу та вино. Якось мене хотіли завербувати італійські мафіозі, сказали, що маю «дуже зручні пальці», щоб послати мене до Мілана в «Академію злодіїв» за спеціалізацією «біжутерія». Один знайомий із Буковини радив мені піти повчитися і написати пізніше бестселер. Іван Лисяк-Рудницький назвав це дурницею: «З того не висідається, як з автобусу. Тебе застрілять». Мафіозі, почувши мою відмову, образилися: «Дурень ти. Будеш бідняком, найвище – професором».

Я одразу зрозумів, що дружба між совітами й американцями довго не триватиме. Пригадую один танцювальний вечір, коли група американців поставила віскі, а росіяни – горілку. Молоді німкені вибрали віскі. Очікувано відбулася бійка: ламали столи, стільці, билися до крові. Пізніше Берлін поділили на чотири зони окупації (до речі, не знаю, за що дали зону французам, – їхня колаборація з німцями була найбільшою, а участь у війні – мінімальною). Я опинився в англійському секторі, моя дружина – в американському. Тоді всі зна­ли, що англійці видавали совітам їхніх колишніх громадян: і козаків, і простих людей. Було трохи лячно, але обійшлося. Мабуть, урятувало «італійське» походження.


[1073][1074]

ДОСЬЄ ТИЖНЯ
Народився 1 серпня 1920 року у вчительській родині в Коломиї
Середина 20-х рр. ХХ ст. – родина переїздить під Сандомир (Центральна Польща)
1940 – працює в Українському допомоговому комітеті, м. Холм.
1942–1944 – навчається на історичному факультеті Берлінського університету.
1945 – працює у Польській військовій місії (англійська зона окупації Берліна).
1947 – початок публіцистичної діяльності в Die Neue Zeitung та Neue Zurcher Zeitung (1955).
1950 – участь у Конгресі свободи культури, де знайомиться з Єжи Ґедройцем і розпочинає співпрацю з польськомовним журналом Kultura з Парижа (пише під псевдонімом «Берлінець», співпраця триває до смерті Ґедройця у 2000 році).
1960 – участь у сесії ООН, знаній зі скандального виступу Микити Хрущова.
1966 – захистив докторську дисертацію в Українському вільному університеті (Мюнхен).
1966 – професор історії Східної Європи у Вільному університеті (Західний Берлін).
1980-ті – редакція видання українських незалежних інтелектуалів «Віднова».
2001 – орден Білого орла Республіки Польща.
2005 – почесний диплом Європейського колегіуму польських і українських університетів (Люблін). Нагорода – «Людина пограниччя» (Сейни, Польща)
2007 – нагорода ім. Єжи Ґєдройця газети Rzeczpospolita.
Українською видано збірку публікацій Богдана Осадчука («Україна. Польща. Світ») та кілька збірок статей та інтерв’ю польською.




Приклад молодим
Чеслав Мілош
«Вісімдесятирічний, він міг би ста­ти натхненням для тих молодих українців і поляків, які хворіють на апатію та відсутність ініціативи [...]. Осадчук належить до людей, чия енергія є заразливою».

[Iris]

«Урус-шайтан»

К 400-летию легендарного кошевого Ивана Сирко

В истории казачества немало имен, известных не только на родине, но и далеко за ее пределами. Одно из них – Винницкий и Харьковский казачий полковник Иван Дмитриевич Сирко, “атамановавший» в Сечи с 1659 года, с некоторыми промежутками, по 1680 год”. Современники сравнивали его с Чингисханом и Тамерланом, а татары и турки звали “урус-шайтаном”. Спартанскими привычками он напоминал историкам киевского князя Святослава, еще при жизни о его подвигах складывались думы и песни. Польский хронист Веспиян Коховский, которого трудно заподозрить в особой любви к запорожцам, писал хвалебно.

Например, так: “Страшный он был в орде, ибо был опытный в военных делах и отважный кавалер... гожий человек, воинской натуры и не боялся ни слякоти, ни мороза, ни солнечной жары. Он был отзывчивый, осторожный, терпеливо переносил голод, был решительный в военных опасностях. Летом он находился на порогах, а зимой – на украинском пограничье. Он не любил тратить время на женщин, потому что постоянно сражался с татарами...”.

Личность Сирко всегда окружало много легенд – начиная с того, что родился он с зубами, чтобы всю жизнь “грызть врагов”. Его наделяли качествами казачьего “характерника” (чародея): способностью ловить на лету пули и отводить удар сабли, обращаться в собаку либо птицу, проходить сквозь стены, сливаться с камнями, деревьями и т.д. Утверждали, что Сирко по силам даже сражаться с нечистым (что однажды и произошло в окрестностях Сечи – то место носит теперь название Чертомлын)…

Точно известны лишь место и дата смерти Ивана Сирко – 1680 год. Местом его рождения называют и Подолию, и слободу Мерефа на Слобожанщине (в семье казака по фамилии Половец). О дате рождения можно судить лишь приблизительно – принято считать, что произошло это в 1610 году. Рождение его прозвища объясняет предание – будто бы мальчишкой в ночь на Ивана Купалу он пропал на три дня из дома, а вернулся вместе с волчонком и стал называть себя Сирком (другом волков). Так его звали и на Сечи, куда Иван попал в 13-14 лет.

Иван Сирко на этюде Ильи Репина

Впервые имя запорожского старшины Сирко появилось в описании морских походов против турок конца 20-х годов XVII столетия – как одного из молодых, но уже заслуживших уважение мужеством и воинским умением сотников. А в 1645 году к нему пришла и европейская слава.

За несколько лет участия в Тридцатилетней войне армия Франции под командованием принца Конде, прозванного за ряд блистательных побед “Великим”, понесла существенные потери. Поэтому французский посланник при польском дворе граф де Брежи начал переговоры с королем Владиславом IV о вербовке казаков. Но законы Речи Посполитой запрещали наемничество состоящих на коронной службе в чужие армии (в том числе реестровых казаков). Идея обратиться к запорожцам пришла в голову военному инженеру Гийому Левассару де Боплану, в период религиозных войн покинувшему Францию и служившему Польше. Когда в 1643 году престол Франции занял пятилетний Людовик ХIV, был обнародован эдикт об амнистии гугенотам-эмигрантам, и Боплан возвратился на родину.

Богатый нормандский аристократ, он был на короткой ноге с самим кардиналом Мазарини, после смерти в 1642 году кардинала Ришелье сменившим его не только на духовном поприще, но и как главу правительства Франции. Хорошо знаком Боплан был и с графом де Брежи, с которым они частенько вспоминали проведенные в Польше годы. Боплан был не только инженером, но и профессиональным военным – при подавлении восстания атаманов Якова Острянина и Дмитрия Гуни командовал польским отрядом. Де Брежи в силу своего служебного положения тоже общался с запорожской старшиной.

Принц Луи II де Конде

Уже в первых сообщениях о запорожцах он сообщает – “очень смелые воины, неплохие всадники, совершенные пехотинцы, особенно они способны к защите крепостей”, а в депеше кардиналу Мазарини от 21 сентября 1644 года сообщает: “У запорожцев есть ныне очень способный полководец Хмельницкий, его здесь при дворе уважают”.

Впрочем, Мазарини и сам был наслышан о запорожцах, которые в европейских войнах 1620-1621 годов сражались в войсках австрийских Габсбургов (в боях на территории Моравии, Чехии, Венгрии, Австрии) и на стороне короля Густава-Адольфа, и в армии вице-короля “обеих Сицилий”. Устроила Мазарини и кандидатура Богдана Хмельницкого, о котором лестно отозвался король Владислав IV, хорошо знавший его с 1618 года (когда запорожцы участвовали в польском походе на Москву).

С согласия Мазарини де Брежи в октябре 1644 года дважды встречается с Хмельницким, не возражавшим против вербовки во французскую армию трех тысяч сечевиков-добровольцев. Затем Хмельницкий отправился на Запорожье, где со своими товарищами полковниками Иваном Сирко и Солтенко, старшинами Чарнотой, Ганжой, Нечаем и Кривоносом занялся сбором экспедиционного отряда.

В марте 1645 года Хмельницкий с Сирко и Солтенко по приглашению кардинала Мазарини через порт Гданьск отправились во Францию. В начале апреля они были приняты самим Мазарини. Из кардинальского дворца казаков повезли в городок Фонтенбло, в загородную резиденцию французских королей – где они получили аудиенцию у Людовика ХIV (по другим источникам – у королевы-матери Анны Австрийской) и были представлены командующему французской армией.

Здесь произошел один из тех случаев, благодаря которым Сирко вошел в историю Сечи как самый остроумный кошевой. После знаменитых побед при Рокруа и Фрейбурге имя принца Конде произносилось почти с таким же трепетом, как королевское. Но для сечевого полковника это не имело никакого значения: глядя на огромный парик принца, Сирко вежливо поинтересовался – не оттого ли принца величают “Великим”, что у него такой большой парик? Принц рассмеялся и ответил, что с удовольствием будет видеть в своей армии подобных острословов.

В тот день, 19 апреля 1645 года, между Конде и Хмельницким было подписано соглашение – на французскую службу поступали 1800 пеших и 800 конных запорожцев. Королевская казна платила казакам по 12 талеров в месяц, а старшинам по 120. Кроме этого, каждый получал “сукна тонкого французского цветного по 12 аршин”. В соглашении оговаривалось, что казачий корпус является самостоятельной единицей французской армии и подчиняется лично принцу Конде.

В сентябре казаки походным порядком выступили к Балтийскому морю и в октябре прибыли в Гданьск, где их ждали французские корабли. Выгружались казаки на берегу пролива Па-де-Кале в окрестностях Дюнкерка – в то время сильной голландской крепости, занятой испанцами. Соединившись с армией Конде, казаки участвовали во взятии нескольких вражеских крепостей на севере Франции, проявив воинское мастерство и редкую отвагу. Во всеуслышание заявив, что казачья пехота одна из лучших в мире и постоянно ставя ее в пример своим войскам, Конде приказал казачьему корпусу захватить Дюнкерк. В крепости, которую уже пять недель пытались взять французские войска во главе с герцогом Энгиенским, находился пятитысячный испанский гарнизон, прикрываемый с моря военной эскадрой.

Хмельницкий разделил свой корпус на две части: тысяча казаков под командованием полковника Сирко и имевших огромный опыт морских боев старшин Ганжи и Чарноты, посаженные на французские корабли, должны были атаковать Дюнкерк с моря. Большая часть казаков оставалась в составе армии Конде для штурма с суши.

Когда корабли с казачьим десантом ночью приблизились к Дюнкерку, они были окружены испанской эскадрой. По числу кораблей неприятель превосходил французскую флотилию вдвое, по огневой мощи имел подавляющее превосходство – значительную часть французской флотилии составляли обычные транспортники, загруженные людьми и лошадьми. Часть французских офицеров предлагала сдаться. Тогда Сирко взял командование на себя. Отдав приказ казакам готовиться к абордажному бою, а французским артиллеристам подготовиться открыть огонь, он велел поднять белые флаги на всех судах. Когда испанские корабли приблизились, чтобы принять капитуляцию, Сирко приказал сразу идти на абордаж.

Испанцы были готовы ко всяким неожиданностям и дали ответный залп, повредив многие французские корабли. Но было поздно – с последних палили картечью фальконеты (мелкокалиберные пушчонки, нередко имеющие несколько стволов на одном удлиненном лафете), сметая с вражеских палуб все живое, и на всех веслах спешили набитые казаками шлюпки.

Казаки атакуют турецкий корабль

Рукопашный бой завершился победой казаков, был пленен командир испанской эскадры адмирал Мардик. Поднявшись на борт испанского флагмана со своего начавшего тонуть корабля, Сирко поставил перед ним ультиматум – смерть или быть лоцманом у французской флотилии. Адмирал выбрал второе и провел флотилию – мимо вооруженной орудиями лоцманской башни, прикрывающей вход в канал, ведущий из открытого моря в Дюнкеркский порт, а затем по самому каналу.

В это время начался отлив, и два транспортника с десантниками сели на мель. С рассветом они неминуемо были бы обнаружены и расстреляны крепостными батареями. Казаков, конечно, можно пересадить на другие корабли, но как быть с орудиями и лошадьми?

До рассвета не более часа времени, к тому же поднять артиллерию и лошадей вручную на высокие палубы боевых кораблей было крайне трудно, а транспортники, поврежденные испанским огнем, и без того едва держались на плаву. Сирко и здесь нашел выход, приказав опорожнить все имевшиеся бочки, настилать на них доски и на полученных плотах доставлять на берег орудия и лошадей.

Казачья артиллерия оказалась на суше и открыла огонь по крепости, казаки атаковали преграждавшее им дорогу городское предместье. Оно было захвачено и запылало, в клубах дыма можно было разглядеть казачью батарею, ведущую огонь прямой наводкой по выходившим к порту крепостным воротам, и спешащих к крепостным стенам казаков со штурмовыми лестницами, прикрываемых со стороны соседних ворот конным отрядом.

Между тем, перебросить основные силы гарнизона, чтобы уничтожить десант, испанцы не могли. Де Брежи не зря считал Хмельницкого “очень способным полководцем” – под Дюнкерком тот полностью оправдал эту характеристику. Отказавшись от обоза, взяв с собой во вьюках лишь боезапас и минимум продовольствия, с главными силами своего корпуса гетман оторвался от армии Конде, ускоренным маршем двигаясь к Дюнкерку.

Часть казаков передвигалась верхом, другие, держась за стремя всадника, бежали рядом. Так, чередуясь, отряд Хмельницкого намного опередил армию Конде и очутился у Дюнкерка в ночь, когда туда отплыли десантники полковника Сирко. Когда со стороны крепостной гавани донеслись звуки боя, казаки Хмельницкого начали штурм с суши, ворвались в Дюнкерк, а когда на примыкавшей к морю крепостной стене появились казаки Сирко, сопротивление испанцев прекратилось. Над главной крепостной башней вместо флага с Кастильскими львами поднялись два знамени – одно с французскими королевскими лилиями, и второе – с православным восьмиконечным крестом.

За штурм Дюнкерка запорожские старшины, в том числе Хмельницкий и Сирко, были награждены французскими орденами. По истечению срока соглашения с принцем Конде часть казаков во главе с Хмельницким возвратились домой, однако большинство заключили новый договор и под командованием Сирко еще два года участвовали в европейских войнах. Обычно казаки действовали вместе с королевскими “серыми мушкетерами” – лучшими солдатами французской армии, не раз им приходилось выступать и в роли личной охраны короля.

В этот период у Сирко появился близкий друг-француз – лейтенант мушкетеров 34-летний Шарль дю Бас де Фезензак сьер де Кастельмор, которого приятели звали по титулу матери - граф д’Артаньян. О боевых делах и любовных похождениях двух друзей – казачьего полковника и лейтенанта мушкетеров – существует множество воспоминаний современников.

Запорожец и мушкетер

В предисловии к книге “История борьбы казаков против Польши” французский историк Пьер Шевалье поставит в заслугу графу де Брежи следующее: “Вы завербовали немало тех искателей приключений для службы в королевской пехоте, которых подобрали в Польше и повели во Фландрию, где их оружие часто уничтожало много врагов; французским же войскам не приходилось вдохновлять их своей воинственностью, потому что им хватало собственной смелости”.

Вернувшись на Запорожье, Сирко командует полком сечевиков в казацко-польских войнах 1648-1654 годов. Однако после заключения в Переяславе унии между Московией и “козацькой Украйной вид Чигирина до Конотопа” пути Ивана Сирко и Богдана Хмельницкого расходятся.

Запорожцы и верхушка реестрового казачества преследовали в этих войнах разные цели. Сечевики сражались за полную независимость Украины от любой другой страны, а верхушка реестровиков силой оружия добивалась от Речи Посполитой уравнения в правах с польско-литовской знатью. Тем более что многие из них, как тот же Хмельницкий, были породнены с этой самой родовой аристократией и носили ее гербы.

Когда в 1648 году польская армия потерпела от казацко-крестьянских войск сокрушительные поражения под Желтыми Водами, Корсунем и Пилявой, Речь Посполитая практически лишилась какой-либо вооруженной силы, ее население бежало из восточных районов в Центральную Польшу. Страна лежала беззащитной у ног Хмельницкого, и он мог идти на Варшаву победным маршем, не встречая сопротивления. Но вместо этого гетман двинул свою армию в направлении Львова, затеял долговременную осаду не представлявшей никакого военного или политического значения захолустной крепостицы Замостье – не предпринимая на деле никаких практических шагов для ее захвата.

Богдан Хмельницкий разошелся с Сирко…

Пока его армия без дела топталась у Замостья, сам Хмельницкий развил бурную деятельность: вступил в переговоры с сенаторами Речи Посполитой относительно избрания нового короля, отправил на Сейм своих представителей, дал торжественную клятву исполнять все повеления короля.

Действительно, когда новый король Ян Казимир потребовал от гетмана освободить захваченные территории и прекратить войну, тот подчинился и отступил аж до Киева (не забыв выпросить для реестрового казачества ряд льгот).

Такая же ситуация сложилась и в 1649 году, когда война разгорелась вновь и королевская армия была наголову разгромлена под Зборовом. Вместо пленения трясущегося от страха Яна Казимира Хмельницкий преклонил перед ним колени и поспешил заключить новый договор. Об интересах крестьянства в нем опять не было ни слова, зато число реестровиков было увеличено до 40 тысяч, их земельные наделы значительно увеличены, они получили право иметь двух надпомощников и т.д. Еще большие права получила реестровая старшина (долгожданное право на “ранговые маетности”) – не говоря о самом Хмельницком, ставшем властителем Чигиринского староства (к которому он по случаю “присовокупил” богатый городок Млиев, принадлежавший прежде князю Конецпольскому и приносивший 200 тысяч талеров годового дохода).

Доверие между казаками и крестьянством было потеряно, и армия Хмельницкого в кампании 1651 года потерпела жестокое поражение под Берестечком. На этот раз уже Речь Посполитая диктовала условия гетману, сводя на нет все достигнутое прежде. Вот когда реестровой верхушке понадобился сильный союзник, который ради территориальных приобретений и улучшения своего стратегического положения сохранил бы главенствующее положение “гетманского уряду” на “козацькой Украйне”.

“Переяславская уния” с Москвой стала, по существу, вынужденной мерой реестровой старшины ради сохранения своей власти на контролируемой ею части Украины. Поэтому на “Черной раде” в Переяславе и не присутствовали представители запорожского казачества, которое сражалось вовсе не за смену власти польского короля на власть русского царя. В этом причина и последовавшей за Радой череды междоусобных войн на Гетманщине – части “козацькой Украйны” в составе Московщины.

Переяславскую раду Иван Сирко не принял

Полковник и кошевой атаман Иван Сирко дружил со многими гетманами русской Гетманщины и польского Заднепровья, с большинством атаманов “вольного казачества”, но не поддержал никого из них в украинских междоусобицах. Он порвал отношения с гетманами Иваном Выговским и Юрием Хмельницким, добивавшимися возврата Гетманщины в состав Польши, враждовал с гетманом Заднепровья (Правобережная Украина) Петром Дорошенко, ради объединения под своей властью всей Украины вступившим в союз с Турцией и Крымским ханством.

Сирко порвал отношения и с гетманом русской Гетманщины Иваном Самойловичем, стремившимся сократить земельные владения Запорожья и даже однажды устроившим ему продовольственную “блокаду”, – но принял меры, чтобы это противостояние не вылилось в вооруженное столкновение. Разыгрывая “антимосковскую карту”, он принял на Сечи самозваного “царевича Симеона”, но не переступил опасной черты и по требованию Москвы выдал его царскому правительству.

Всю жизнь у Сирко был один главный и постоянный враг – Оттоманская империя и ее сателлит – Крымское ханство. Против них он совершил десятки походов – и как сечевой кошевой атаман, и как союзник русского царя.

Впервые с русским войсками он успешно действовал против крымского хана в 1660-1661 годах, за разгром татарских орд в низовьях Буга и Днестра царь “одарил” Сирко соболями на 300 рублей и пожаловал 200 рублей золотом. Весной 1675 года, возглавив запорожских, донских казаков и калмыцкую орду, Сирко разгромил турецкие и крымские войска, вторгшиеся на Украину с последующей целью набега в Московию. Командовал запорожцами Сирко и в сражениях под Чигирином, когда русские войска и его сечевики предотвратили нашествие 200-тысячной турецко-татарской армии на Левобережную Украину.

Иван Сирко освобождает невольников в Крыму

Сражаясь с турками и татарами, Сирко одновременно защищал от набегов и Речь Посполитую, отчего король Ян III Собесский (войска которого казаки Сирко изрядно потрепали в 1659 году, когда Польша в союзе с крымским ханом хотела возвратить себе Днепровское Левобережье) был вынужден признать кошевого Сирко “славным воином и умелым вожаком”.

Талантливый полководец, Сирко не только защищался от набегов, но и громил противника на его территории, совершив ряд походов в турецкие владения на Буге, Днестре, в Придунавье и опустошительных вторжений в Крым. В историю Запорожья вошел один из таких набегов, события которого до сих пор оцениваются по-разному.

В 1675 году запорожская конница внезапным броском преодолела Крымский перешеек, ворвалась в Крым и, разгромив орду в генеральном сражении на Сиваше, вихрем пронеслась по Крыму, освободив из неволи свыше семи тысяч пленников. Оставив за спиной Колончак и Черную долину, казаки с бывшими невольниками расположились на отдых, и здесь три тысячи освобожденных стали просить разрешить им возвратиться обратно в Крым, где у них остались смешанные семьи и ставший привычным образ жизни.

Подумав, Сирко согласился. Но, когда “возвращенцы” двинулись в путь, он велел молодым казакам, впервые участвовавшим в походе, догнать уходивших и вырубить всех до единого. Когда приказ был выполнен, он подъехал к мертвым телам и поклонился им: “Простите нас, братья, а сами спите здесь до страшного Господнего суда вместо того, чтобы размножаться в Крыму среди басурман на наши христианские молодецкие головы и на свою вечную без крещения погибель”. Потом он поклонился выполнившим его приказ казакам, прося прощения за то, что обагрил их души кровью. Сказал, что вина за это перед Богом на нем одном, а им нужно жить и воспитывать детей, которые должны помнить, какой страшной ценой платила Украина за свободу…

Но этот суровый воин, которого турки и татары звали “семиглавым драконом” и “урус-шайтаном”, потерявший в боях за Украину двух сыновей, был великодушным и отзывчивым человеком. Когда в Крыму бушевала бубонная чума, он разрешил татарам переселиться на запорожские незараженные эпидемией земли, а противникам такого решения лаконично ответил: “Будем людьми”.

В 1664 году стареющий, израненный Иван Сирко перебрался на Слободскую Украину, поселившись с женой и двумя дочерьми на Харьковщине, в слободке Артемовке, в двух верстах от Мерефы. Обзавелся мельницей, пасекой… Но мирная жизнь продлилась недолго. В 1665 году Сирко был избран полковником Харьковского слободского казачьего полка, вместе с которым поддержал вспыхнувшее на Слобожанщине казацко-крестьянское восстание против произвола старшины и царских воевод.

Один из памятников Ивану Сирко

После подавления восстания он возвратился на Запорожье, где встретил радушный прием. В это время он устанавливает тесные контакты с предводителем казацко-крестьянского восстания в России Степаном Разиным, которого хорошо знал по войне 1648-1654 годов на Украине, когда тот в армии Хмельницкого командовал донским казачьим полком. Предполагают даже, что он хотел оказать вооруженную помощь старому товарищу, но не успел…

…Такое поведение Сирко сделало его врагом Москвы, и когда в апреле 1672 года он оказался на Гетманщине с малочисленной охраной, царские власти его арестовали, отправили в Москву и затем сослали в Сибирь – в Тобольск. Запорожцы тут же отправили к царю посольство с требованием возвращения Сирко. С такой же просьбой обратились к Москве и поляки, поскольку без Сирко Польша стала регулярно подвергаться опустошительным татарским набегам. Вдобавок к этому и в самой России ожидали очередного вторжения турок с ордой – и в результате уже в начале 1673 года Иван Сирко был возвращен из ссылки, вернувшись на Запорожье.

Прославленный полковник и кошевой, командовавший казаками в 55-ти крупных сражениях против поляков, турок, татар, русских и не проигравший ни одного из них, умер в 1680 году на хуторе Грушевка на Харьковщине (ныне село Ленинское Днепропетровской области). В “Летописи” Самойла Величка читаем: “Того же лета, 1 августа, преставился от этой жизни на своей пасеке Грушевке, проболев определенное время, славный кошевой атаман Иван Сирко... Похоронили его с почестями, с превеликою пушечною и мушкетною стрельбой и с великой скорбью всего Низового войска. Ибо это был преданный и счастливый вождь, который с молодых лет вплоть до своей старости... не только славно воевал за Крым и сжег в нем некоторые города, но также громил в диких полях... многочисленные татарские чамбулы и освобождал пленников”. По Днепру его тело было доставлено к Чертомлыцкой Сечи и там похоронено с воинскими почестями на сечевом погосте…

…В 1709 году, по приказу Петра I, во время разгрома Сечи кладбище подверглось надругательству – солдаты даже разрывали могилы и отрубали головы покойникам. Казаки из осажденной Сечи успели отбить останки своего атамана. Во второй раз похоронили его уже в 30-х годах XVIII века – когда в 1732 году Императрица Анна Иоанновна разрешила бежавшим казакам вернуться на Запорожье – у села Копуловка (теперь Никопольского района Днепропетровской области).

Однако в 1775 году Сечь была окончательно уничтожена. Собирались тогда каратели уничтожить и прах Сирко. В селе до сих пор рассказывают, как капуловцы подменили останки прославленного атамана, перезахоронив его в клуне одного из селян…

В Москве долго исследовали череп Сирко и выдали его портрет…

…При строительстве в 1967 году Каховского водохранилища прах Сирко был отправлен на изучение, а годом спустя перенесен от подтопления в скифский курган у другого конца села. Было установлено, что атаман умер в возрасте 70-75 лет. Тогда же по черепу в Москве был выполнен его скульптурный портрет. Однако до сих пор при упоминании Сирко все вспоминают его образ с картины И. Репина “Запорожцы пишут письмо турецкому султану” – тем более что авторство того самого письма 1676 года приписывается именно ему…

…Череп Сирко долгое время находился в Москве, пока в 1990 году его не вернули в Украину. Здесь он, вроде бы, хранился в краеведческом музее в Днепропетровске – пока уже в 2000 году не был, наконец, захоронен вместе с другими останками прославленного кошевого…

…Одна из легенд про Сирко гласила, что великий воин даже после смерти помогал казакам побеждать врагов. Он будто бы завещал им отрезать после смерти его правую руку и ходить с ней в походы. Казаки, идя в бой, выставляли вперед его руку: “Душа и рука Сирка с нами!”. Захоронили руку кошевого только после разрушения Сечи...

…Другая легенда говорит о том, что рука атамана помогла победить французов и в 1812 году. Некий казак Михайло Нелипа, чья семья присматривала за могилой Сирко, рассказал самому Михаилу Кутузову про его завещание – и тот послал за победоносной рукой. Доставленную к Москве руку Сирко три раза обнесли вокруг занятого неприятелем города – результат известен…

Курган на окраине Копуловки, где был перезахоронен прах легендарного кошевого

* * *

Иван Сирко был одним из тех атаманов, деяния которых позволили историку Григорию Надхину так писать о Запорожской Сечи: “Прошли Запорожцы, перегорела современная к ним страстность: отнесемся же к ним в наше время более справедливо; взглянем на них, в пору падения их Сечи, не как на буйных подданных, а только как на упорных собственников того, что они считали своим правом. Роль их кончена, они сошли со сцены, дело их сделано, они послужили ему головою, и если ошибались, если спотыкались, то может ли настоящее похвастаться перед прошедшим в безупречности своих дел и стремлений? Оценим в Запорожцах то, что было в них честного и великодушного, история отдаст им справедливость. Это были наши восточные рыцари, защитники христианства, и не самовольно они себя так называли: рыцарями, охранителями христиан признавали их также и Польские и Шведские короли, в том числе и великий Густав Адольф, и знаменитый Баторий, и Собиевский; Папа, Венеция, вся Западная Европа видели в них героев-борцов за веру Христову. Титул витязей христианства давали им также и наши Московские Цари. Вот незабвенные заслуги Запорожья...”.

…Это было написано к 100-летней годовщине разрушения войсками Екатерины II Запорожской Сечи, но и сегодня к этому вряд ли что можно добавить существенное…

Андрей СЕРБА
Так же рекомендую для чтения:


http://litopys.org.ua/holob/hol11.htm

Читать с страницы - /296/
Хорошая критическая глава, с интересной информацией вообще и критикой версии участия козаков под Дюнкерком.

Тема с этого форума:
http://forum.milua.org/viewtopic.php?t=1363

[Iris]

Иван Сирко — великий воин-характерник

Posted by: admin in Человек

Говорят, что атаман запорожских казаков Иван Сирко:
Не проиграл ни одного сражения
Подписал знаменитое письмо запорожцев турецкому султану
Участвовал во взятии крепости Дюнкерк во время Тридцатилетней войны
После смерти атамана казаки побеждали врагов, выставляя вперед его отрезанную руку
В 1812 году руку Ивана Сирко три раза обнесли вокруг занятой французами Москвы, и судьба войны была решена
Его называли оборотнем и характерником, а турки — Урус-Шайтаном.

Что здесь правда, а что — миф? И кем на самом деле был Иван Сирко?

Непобедимый атаман

Год и место рождения Ивана Дмитриевича Сирко неизвестны. По некоторым данным, он родился в семье шляхтича на Подолье. По другим — Сирко родом из казацкой слободы Мерефы Слободской Украины (нынешней Харьковской области). По преданию, уже рождение Ивана Сирко было необычным — мальчик родился с зубами, чем испугал всех присутствующих! Отец попытался исправить ситуацию, заявив, что Иван «зубами будет грызть врагов».Но это мало успокоило селян. К ребенку относились с опаской, и в какой-то мере это было оправданно, потому что он с детства проявлял необычные способности, которые впоследствии стали просто сверхъестественными.
Иван Сирко, необычайно талантливый воин и выдающийся политический деятель своего времени, осуществил около 50 военных походов, и не потерпел ни одного поражения.

Чего стоит только участие во франко-испанской Тридцатилетней войне (1618—1648) на стороне французов! В 1646 году, согласно договору с французами, подписанным Богданом Хмельницким, 2500 казаков через Гданьск по морю добрались до французского порта Кале. Вели казаков полковники Сирко и Солтенко. Именно благодаря военному искусству запорожцев удалось взять неприступную крепость Дюнкерк, которая находилась в руках испанцев.

Крепость имела важное стратегическое значение — ее называли «ключом от Ла-Манша». Французы многократно пытались взять Дюнкерк, но тщетно. А казаки взяли крепость за несколько дней и, по сути, вручили французам столь желанный «ключ».Воевал Сирко и против турецкого султана, одерживая многочисленные славные победы. Не зря турки и татары называли Сирко Урус-Шайтаном и Семиголовым драконом.Именем легендарного атамана подписано знаменитое письмо турецкому султану Мухаммеду IV — то самое, которое увековечил на своей картине Илья Репин!Авторитет Ивана Серко в Сечи был огромен. Поэтому неудивительно, что запорожские казаки 12 раз избирали его кошевым атаманом — с 1659 года по август 1680-го, т.е. до самой смерти. Казаки-характерники
Это вполне реальные, хотя и удивительные факты. Но о Сирко говорили и вовсе невероятные вещи.Например, что его не брали ни пуля, ни меч. Что Сирко — оборотень, который может превращаться в волка! И что был он «великим характерником». Но кто такие характерники?Так в Запорожской Сечи называли людей, которых сегодня назвали бы магами или экстрасенсами. Они на самом деле обладали сверхъестественными способностями.Казакам-характерникам, владевшим тайными знаниями, приписывали разные умения: находить и прятать клады, заговаривать раны, и, что уж совсем невероятно, «мертвых на ноги ставить, ядра полами кафтанов ловить на лету, и в мгновение ока переноситься из одного края степи в другой!»Считалось, что характерники способны обращаться в волков. В дохристианские времена бога-громовержца представляли в сопровождении двух волков, или хортов.Именно о превращении в хорта говорится в легендах про атамана Сирко. Недаром слово «сiрко» — один из эпитетов волка. Не случайно и то, что от слова «хорт» происходит название острова Хортицы.
Есть легенды, в которых казак-характерник превращается в зверя, чтобы попасть в иной мир и вернуть к жизни умирающего или только что умершего товарища. Считалось, что это можно сделать лишь в облике волка.Похоже, характерники владели также искусством гипноза. А чем еще можно объяснить рассказы о том, как они напускали на врагов «морок»?
В рассказах о запорожцах часто упоминаются случаи, когда казацкий отряд, встретившись с превосходящими силами противника, «прятался». Для этого казаки быстро втыкали колья вокруг отряда казаков, чтобы получилась изгородь.
Характерники внушали врагам, что перед ними обыкновенная роща. И «замороченные» враги просто проезжали мимо. Но иногда им везло гораздо меньше: характерники с помощью магических заклинаний могли заставить врагов перерезать друг другу глотки!Даже стихии покорялись характерникам! Им были подвластны огонь, вода, земля и воздух. Говорят, они могли разогнать облака, вызвать грозу или, наоборот, успокоить разбушевавшуюся стихию.
Неудивительно, что в народе говорили: «Запорожский казак может обмануть самого черта».
Великий характерник

Характерниками считались многие казацкие гетманы, кошевые атаманы и полковники: Дмитрий Байда-Вишневецкий, Иван Подкова, Самойло Кошка, Иван Богун, Северин Наливайко, Максим Кривонос.
Говорят, однажды Иван Богун провел ночью войско через польский лагерь, и ни одна собака не залаяла!

Но самым знаменитым и могущественным характерником был атаман Иван Сирко. «Кошевой Сирко был превеликий колдун. Недаром его турки прозвали шайтаном…»
Запорожцы говорили, что равного Сирку в целом свете не было. Рассказывали, что когда он подставлял руку под удар сабли, на ней оставался лишь синий след. Сирко умел наводить на врагов сон, часто при этом оборачиваясь белым хортом.
Но Сирко не только побеждал людей, а и нечистую силу. Речку Чертомлык назвали так потому, что в ней Сирко убил черта: тот только «мликнул» (мелькнул) ногами, когда Сирко выстрелил в него из пистоля.
Бурной оказалась не только земная жизнь Ивана Сирко, но и посмертная. Великий воин-характерник даже после смерти продолжал побеждать врагов! Он завещал казакам после его смерти отрезать его правую руку и ходить с ней в походы.
Казаки выполнили завет атамана и, встречаясь с неприятелем, выставляли вперед его руку со словами: «Душа и рука Сирка с нами!» Казаки верили: где рука — там и удача. Поэтому запорожцев еще долго боялись и турки, и ляхи. В одном предании Сирко даже назван Сирентием Праворучником. Руку кошевого захоронили только после разрушения Запорожской Сечи…
А на могиле Сирка была надпись на кресте: «Кто будет семь лет перед Пасхой выносить по три заполы земли на мою могилу, то будет иметь такую силу, как я, и будет знать столько, сколько и я».
Спасение Москвы

Жива и невероятная легенда о том, что рука Ивана Сирко помогла победить французов в Отечественной войне 1812 года. Когда русская армия стояла под Бородино, казак Михайло Нелипа рассказал фельдмаршалу Кутузову про победоносную правую руку атамана Сирко. Дело в том, что семья Нелипы из поколения в поколения присматривала за останками атамана. И, поразмыслив, Кутузов отправил казаков за рукой Сирко.

Но дед Нелипы, старый хранитель останков запорожского атамана, ни за что не соглашался отдать руку! Долго упрашивали его казаки и, наконец, все-таки уговорили. Старый Нелипа выдал руку только под личные гарантии фельдмаршала Кутузова.
Руку три раза обнесли вокруг занятой французами Москвы, и… французы ушли из русской столицы. Судьба войны была решена.Так Иван Сирко помог русской армии победить французов. Не верите? Эта история кажется вам невероятной? Однако после войны, в 1813 году Кутузов ходатайствовал о захоронении останков Ивана Сирко. С чего бы ему было беспокоиться о каком-то давно умершем запорожском казаке? Ходатайство было удовлетворено, и останки Сирко захоронили в 1836 году на окраине села Капуловка Никопольского района.
Посмертные скитания

Могила Ивана Сирко пострадала еще в 1709 году во время разорения Чертомлыцкой Сечи. Но местные жители уберегли ее, и семьи казаков присматривали за могилой атамана из поколения в поколение.
В ноябре 1967 года, когда берег, на котором находилась могила кошевого атамана, подмыли волны Каховского водохранилища, останки атамана перезахоронили. Но перед этим при очень странных обстоятельствах череп атамана изъяли из могилы…
Поскольку во второй раз Ивана Сирко хоронили торжественно, при большом стечении народа, предать его земле обезглавленным было невозможно. Выход нашли самый простой — в гроб положили другой череп, обнаруженный при раскопках того же кургана.
А череп атамана для изготовления скульптурного портрета отправили в Москву, в знаменитую мастерскую антрополога М. Герасимова, с целью проведения антропологической реконструкции внешности Ивана Сирко.

После этого череп Сирко почти четверть века оставался в Москве. Вернули его лишь в 1990 году, перед празднованием 500-летия украинского казачества. Но и на этом мытарства не закончились. После празднования юбилея череп Ивана Сирко попал… в сейф начальника местного отдела культуры, где он пролежал еще семь лет, пока его не передали в Днепропетровский исторический музей.
Летом 2000 года, после многочисленных обращений историков, было принято решение о дозахоронении черепа атамана Ивана Сирко вместе с другими останками в кургане Баба-могила. И через 320 лет после смерти знаменитый атаман наконец-то обрел мир и покой.
Автор: Светлана Тригуб
Использованные материалы:
http://www.zn.ua
http://novaya.com.ua
http://ostrov.zp.ua
www.ogoniok.com

[Iris]

Конде Луи II Бурбон (Великий Конде)

Конде Луи II Бурбон (Великий Конде)


1621—1686



Принц. Французский полководец.




При жизни отца Конде носил титул герцога Энгиенского. Был он «принцем крови», то есть прямым родственником королевской семьи. Вступил в брак с племянницей могущественнейшего герцога Ришилье Майе-Брезе. С ранних лет знатнейший из знатнейших аристократов Франции отличался дерзостью, честолюбием и храбростью.


Военную карьеру принц начал в 17 лет: знатное происхождение гарантировало ему блестящую карьеру. В 22 года принц уже командовал французскими королевскими войсками в войне с испанцами, получившей название Тридцатилетней. В той войне, 19 мая 1643 года, Конде одержал свою первую победу в сражении под городом Рокруа.


В этой битве участвовала 22-тысячная французская армия под командованием принца Луи II Конде, освобождавшая Рокруа, и 26-тысячная армия испанцев под знаменами дона Франсиско де Мело. Сражение было крайне ожесточенным. Вначале неудача постигла французов — испанская пехота, несмотря на огонь вражеских орудий, в атаках смяла их центр и потеснила левый фланг армии Бурбонов. Однако недостаток кавалерии не позволил дону Франсиско де Мело развить наметившийся успех.


Конде же сумел навести порядок в своих расстроенных рядах, восстановил боевой порядок королевской армии, его более многочисленная конница разгромила кавалерию противника. Потери испанцев исчислялись в 8 тысяч человек, из них 6 тысяч пехотинцев, которые являли собой цвет армии. Французское командование объявило о потери всего 2 тысяч человек, явно скрывая от всех действительную цифру потерь в выигранном сражении.


Большая победа в сражении при Рокруа над превосходящими силами испанцев воодушевила Конде на дальнейшие подвиги. В том же году он взял несколько городов противной стороны, в том числе овладел хорошо укрепленным городом Тионвиллем.


В следующем 1644 году принц встал во главе французской королевской армии, сменив на этом посту опытного виконта де Тюренна. Луи II Конде отправился командовать войсками в Германию, где баварцы готовы были начать вторжение в Эльзас. Близ города Фрейбурга произошло одно из самых значительных сражений Тридцатилетней войны. Оно длилось три дня — 3, 5 и 9 августа. 20 тысячью французами командовали принц Конде и виконт Тюренн, 15 тысячью баварцами — граф де Мерси.


В первый день сражения Тюренн после долгого отхода решился атаковать баварцев во фланг. В тот же день принц Конде под вечер ударил противнику во фронт. Когда окончательно стемнело, французы позволили баварцам отступить, и ночью граф де Мерси отошел на новую, удобную для ведения оборонительного боя позицию. Здесь на второй день сражения баварское войско подверглось упорным атакам французов, которые успеха не имели. Более того, атакующие понесли потерь вдвое больше, чем противная сторона.


Два последующих дня противники ничего не предпринимали друг против друга, ведя лишь разведку. 9 августа граф де Мерси решил отступить от Фрейбурга. Принц Конде узнал о начале отхода баварской армии своевременно и послал в преследование французскую кавалерию. Баварцы едва не разгромили ее, но подоспевший с главными силами королевский полководец обрушился на них и отбросил прочь неприятельское войско, захватив всю его артиллерию и обоз.


После этой победы французы под командованием принца Конде взяли с боя города Майнц и Филиппсбург. 3 августа 1645 года противники встретились вновь — в сражении близ Нердлингена. Только на сей раз герцог Энгиенский и виконт Тюренн имели под своими знаменами 15-тысячное войско, а фельдмаршал де Мерси — 12-тысячное. Баварцы укрепились в деревне Аллерхейм, предоставив французам все возможности их атаковать. После ожесточенного боя баварцы, потеряв за день половину своего войска убитыми, ранеными и пленными, бежали с поля битвы. Победителями они оставили почти все свои пушки. В сражении погиб баварский главнокомандующий граф де Мерси.


В 1646 году королевская армия Франции после ряда военных операций, то решительно наступая вперед, то удачно маневрируя на германской земле, одерживает еще одну победу. Войска принца Конде захватили город Дюнкирхен и много трофеев.


Победы над баварцами укрепили полководческий авторитет Луи Конде. Теперь при королевском дворце даже и не мыслили продолжать войну на границе Франции. Армия, окрыленная победами над испанцами и баварской армией, буквально боготворила Конде.


Однако теперь у «принца крови» среди парижской аристократии появились многочисленные враги. Многие влиятельные лица во Франции стали всерьез опасаться возросшей популярности Конде, и в последующие десять лет ему пришлось приложить немало усилий для их умиротворения.


В 1647 году Конде во главе французских войск отправился в поход за Пиренейские горы, в Каталонию. Хотя он сумел оккупировать эту большую провинцию Испании, здесь его постигла одна из немногих в его полководческой биографии неудач. Французы осадили город Лериду, но взять ее не смогли.


Лериду стойко оборонял 4-тысячный испанский гарнизон под командованием дона Хорхе Бритта. 12 мая французское войско осадило город-крепость, стоявшую на перекрестке дорог. Оборонявшиеся сражались мужественно, совершая частые вылазки за крепостные стены. Однако в середине июня у Фраги стала сосредоточиваться большая испанская армия. Принц Конде оказался перед выбором: или идти на штурм Лериды, неизбежно понеся при этом большие потери, или снять осаду. Он решился на второе — 17 июня осада была снята и королевский командующий отвел свои войска от города на более удобную позицию.


Долго повоевать на испанской земле принцу Конде не пришлось. В 1648 году он был отозван из Католонии и отправлен в Нидерланды и Фландрию. Близ города Ланса 20 августа 1648 года произошло последнее сражение Тридцатилетней войны. Здесь французский полководец во главе 14 тысяч французов сразился с австрийцами, которыми командовал эрцгерцог Леопольд-Вильгельм.


Чтобы выманить противника за его укрепленные линии, Конде сделал вид, что отступает. Австрийцы попались на эту хитрость и двинулись за французами. Те совершили неожиданный маневр и обрушились на австрийцев, которые оказались вне укреплений. Воспользовавшись растерянностью в рядах неприятельской армии, Конде нанес им сокрушительное поражение, умело распорядившись на поле боя своей пехотой, кавалерией и артиллерией.


Потери армии эрцгерцога Леопольда-Вильгельма оказались для той войны огромны: 4 тысячи убитыми и 6 тысяч пленными. Австрийцы потеряли в ходе бегства всю артиллерию и весь обоз. Сражение при Лансе известно еще и тем, что там были уничтожены остатки испанской пехоты, находившиеся на нидерландской территории и входившие в то время в состав австрийской армии.


В октябре 1648 года был заключен Вестфальский мир, по которому Испания признавала себя побежденной вместе со своими союзниками. По этому мирному договору Французское королевство получало немалые выгоды, прежде всего благодаря победам Луи Конде.


Став одним из популярных людей во Франции, принц оказался в самой гуще политической борьбы. В войне королевской власти с Фрондой (такое в истории название получила внутренняя смута во Франции в 1648—1658 годах) он принял сначала сторону кардинала итальянца Джулио Мазарини и королевы Анны Австрийской-регентши сына — малолетнего коронованного сына Людовика. В январе — феврале 1649 года во главе преданных ему войск Конде двинулся на столицу, захватил крепость Шарантон и овладел Парижем.


Мятежный парижский парламент распустил свою армию и заключил с королевским двором Рюэйльский мир. Кардинал Джулио Мазарини был восстановлен на посту первого министра. Королева Анна Австрийская объявила всеобщую амнистию. Но между честолюбивым и заносчивым полководцем Луи Конде и властолюбивым первым министром Франции столкновение было неизбежно.


По приказу Мазарини принц Конде был заключен в замок Венсенн, откуда через год его освободили. Кардинал приказывает арестовать также и младшего брата Конде принца Конти, его шурина Анри II Орлеанского и герцога де Лонгвиля. Руководители Фронды стали непримиримыми врагами.


Принц Конде возглавил новую Фронду (так называемую Фронду принцев), намереваясь свергнуть кардинала Мазарини и даже обратить свои немалые владения в независимое государство. Его ближайшим соратником стал младший брат принц Конти. В сентябре 1651 года Луи Конде собрал на юге страны, в городе Бордо, дворянское ополчение, подчинил себе все южные провинции и намеревался захватить столицу Франции. Под его знамена встало немало французских аристократов. Кроме того, Конде заключил союз с Испанией.


Однако его недавний соратник по Тридцатилетней войне виконт де Тюренн, защищая королевский двор от мятежника, вышел ему навстречу и разбил 5-тысячное войско инсургентов Конде в бою у Сент-Антуанских ворот Парижа. Сторонники принца отбивались от королевских солдат на устроенных баррикадах, которые 2 июля 1652 года несколько раз переходили из рук в руки. После тяжелых ранений своих ближайших помощников герцога де Немура и герцога де Ларошфуко глава мятежной Фронды отказался от мысли войти в Париж и отступил с большими потерями. Конде удалось спастись, спрятавшись у приверженцев в самом Париже.


Великий полководец оказался не менее искусным политиком. Анархия во французской столице, раздоры между ним и остальными вождями Фронды, возвращение в Париж его врага кардинала Мазарини заставили принца бежать из отечества в Нидерланды и там в 1653 году сдаться испанцам, своим недавним врагам. В 1654 году за государственную измену его во Франции заочно приговорили к смертной казни.


Теперь Конде обратил свое оружие и военное искусство против отечества. Во главе испанского войска (он стал командующим — генералиссимусом) он опустошил северные провинции Франции. Но в этой войне на долю принца редко выпадали удачи — против него воевала воспитанная и обученная им французская армия.


В августе 1654 года испанские войска под командованием Конде осадили город Аррас. Подошедшая на выручку его гарнизона армия под командованием маршала виконта де Тюренна атаковала испанцев и обратила их в бегство. Их потери составили около 30 тысяч человек. Конде с большим трудом удалось собрать остатки своих войск и отвести их к Камбре.


В июне 1656 года город Валансьенн, в котором находился испанский гарнизон, был осажден французской армией маршала де Тюренна и генерала Лаферте. Французы разделились на две колонны на противоположном берегу реки Шельды. Но когда городской гарнизон уже был готов сдаться, колонна Лаферте была атакована подошедшим 20-тысячным испанским отрядом под командованием принца Конде. Прежде чем маршал Тюренн смог прийти на помощь, войска генерала Лаферте были разгромлены, и потери французов составили 400 офицеров и 4 тысячи солдат. Это поражение вынудило Тюренна снять осаду Валаньсенна.


14 июня 1658 года состоялась «битва в дюнах». Близ Дюнкерка 14 тысяч испанцев под командованием дона Хуана Австрийского и принца Конде сразились с войском маршала де Тюренна примерно такой же численности (в составе французских войск была английская пехота). Исход сражения решил десант с английских кораблей, поддержавший французов, и фланговый удар кавалерии Тюренна, который умело воспользовался отливом. Испанские войска, потерявшие 4 тысячи человек, оказались полностью разгромленными. Осажденный испанский гарнизон Дюнкерка капитулировал, и город отошел к Англии, которая в 1662 году продала этот порт французскому королю.


Гражданская война закончилась в 1659 году заключением мира и укреплением королевской власти. Кардинал Мазарини помирился с принцем Луи II Конде, которому Испания решила отдать самостоятельное княжество у северной французской границы. Был отменен и заочный смертный приговор принцу за измену Франции и ее монарху Людовику XIV, который женился на Марии-Терезе, дочери испанского короля Филиппа IV. Конде был восстановлен во всех своих титулах и правах, но 8 лет оставался не у дел.


В эти годы принц оказался втянутым в борьбу за польский престол в 1660—1669 годах. Однако французский король Людовик XIV, который сначала поддерживал кандидатуру Конде, впоследствии склонился к кандидатуре герцога Нейбургского, хотя в самой Польше имя принца-полководца было очень популярно и местная аристократия связывала с новым польским монархом в его лице определенные надежды.


Благодаря своему полководческому таланту и политическому влиянию при королевском дворе принцу Конде удалось вновь стать командующим французской армии. В 1669 году он по поручению короля Людовика XIV всего за 14 дней завоевал Франш-Конте. В 1672—1673 годах командовал французскими войсками в Испанских Нидерландах, но без особого успеха, хотя победы над нидерландцами у него были.


Конде довелось сразиться с не менее известным полководцем той эпохи принцем Вильгельмом III Оранским — у Сенеффе 8 августа 1674 года. Армия Франции насчитывала 45 тысяч, фламандско-испанское войско — 50 тысяч человек. Принц Оранский, найдя позицию противника неудобной для атаки, начал отступать к Ле-Кене, открыв свой фланг. Опытный Конде сразу же воспользовался такой ошибкой и в атаке рассеял часть союзных войск фламандцев и испанцев. Однако принц Оранский укрепился в Сенеффе, откуда французы не смогли его выбить. Продолжительное 17-часовое сражение так и не выявило победителя.


Однако Сенеффское сражение имело самые благоприятные последствия для Франции. Союзники, потерявшие в нем около 30 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, скоро отступили в Голландию. Был сорван план Вильгельма Оранского вторгнуться в Северную Францию.


Последнюю военную кампанию в своей полководческой биографии принц Луи Конде провел в 1675 году, воюя в Эльзасе. Там ему удалось оттеснить за Рейн прославленного полководца Священной Римской империи графа Монтекукули. После гибели маршала де Тюренна и пленения другого французского маршала Франсуа де Креки, Конде принял командование их войсками.


Он был уже пожилым и страдающим ревматизмом человеком, так что ему все же пришлось отказаться от дальнейшего командования королевскими войсками. В конце 1675 года Конде подал в отставку и последние годы жизни провел в своем владении Шантильи. Скончался он в Фонтебло.


Во всех войнах, в которых участвовал принц Луи Конде, он демонстрировал прежде всего высокое тактическое искусство. Отличительной чертой прославленного французского полководца являлись его знаменитые «вдохновения». Благодаря этому он не раз побеждал противников, которые превосходили его в силах. Но Конде современники справедливо корят за то, что ради быстрого и сильного натиска он не щадил людей. Своих солдат на войне он не берег. Войска Конде на чужой территории прославились грабежами и насилием.

[Iris]

george_rooke
09 March 2011 @ 11:22 pm
РЖАЛЪ и ПЛАКАЛЪ

По свидетельству летописцев, имя Ивана Сирко наводило ужас на врагов, его называли не иначе как «урус шайтаном», а историки сравнивали с Чингисханом или Тамерланом.

Один из малоизвестных эпизодов жизни атамана — взятие крепости Дюнкерк, занятой испанцами во время Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.). В конце 1644 года Франция, истощенная продолжительными сражениями, обратилась за помощью к Речи Посполитой (супруга польского короля Владислава IV, Мария-Людовика Гонзага, происходила из французского рода Бурбонов). Однако просителям посоветовали привлечь для такого серьезного дела не поляков, а украинских казаков, которые в то время считались одними из лучших воинов в Европе.

Французский посол в Варшаве граф де Брежи порекомендовал кардиналу Мазарини обсудить этот вопрос с Богданом Хмельницким, характеризуя войскового писаря Запорожской Сечи как способного полководца, пользующегося уважением при польском дворе.

В марте 1645 года Хмельницкий вместе со старшинами Сирко и Солтенко морем через Гданьск отправился во Францию. Богдан лично вел переговоры с высшим французским командованием, предлагая набрать из казаков 1800 человек пехоты и 800 всадников. По заключенному договору запорожскому отряду в 2500 человек под общим командованием Ивана Сирко предписывалось прибыть во французский порт Кале. В архивах сохранился документ, согласно которому «заказчик» обязывался заплатить по 12 талеров каждому рядовому казаку и по 120 — сотникам и полковникам.

Выйдя в море из Данцига на нескольких «чайках», казаки под предводительством Ивана Сирко взяли курс на Дюнкерк. С наступлением ночи запорожцы пошли на штурм цитадели. Но испанские патрульные корабли обнаружили и атаковали сечевиков. Тогда Сирко применил военную хитрость: приказал поднять белые флаги, а казакам затаиться в трюмах. Обескураженные испанцы прекратили пальбу и подошли к украинским кораблям. Пришвартовавшись к «чайкам», они высадились на безлюдные палубы.
В тусклом свете луны нападающие походили на привидения: из одежды на них были лишь диковинные шаровары, а с гладко выбритых голов свисали оселедцы. Казаки смело ринулись в рукопашную и вскоре, как говорится, без шума и пыли завладели кораблями противника.

По счастливой случайности среди пленных оказался комендант испанского форта Мардик, который своими грозными береговыми пушками прикрывал подходы к Дюнкерку. С небольшой группой запорожцев Сирко остался на флагманском корабле неприятеля. Испанских матросов запорожцы выстроили на палубе, а коменданта форта пригласили подняться на капитанский мостик. Рядом затаились казаки с пистолями. Миновав рейд без единого выстрела, подчиненные Сирко добрались до берега и молниеносно атаковали Дюнкерк. Вскоре пятитысячный испанский гарнизон сложил оружие.

Следует заметить, что французы во главе с принцем де Конде пытались штурмовать Дюнкерк несколько лет подряд, но так и не сумели даже приблизиться к крепости. Казаки же разобрались с неприятелем за считанные часы.

Во время падения Дюнкерка французская армия находилась далеко от крепости: подтягивалась к месту боевых действий в изнурительном марше. В авангарде войска принца де Конде шли славные воины, среди них был и Шарль де Бац (по титулу матери — граф д’Артаньян), которого через 100 лет после реальных событий увековечил в мировой литературе Александр Дюма. Вступив в Дюнкерк, мушкетеры приветствовали запорожцев возгласами «Виват!» и в знак признания их выдающейся виктории опустили шпаги.

Еще почти два года воевали казаки Ивана Сирко на стороне французской армии. О том, какую они снискали славу, свидетельствовал офицер, историк Пьер Шевалье: «Французским военным никогда не приходилось призывать их к бою, потому что отвага была у запорожцев врожденная».

http://vlad47.livejournal.com/479510.html

Для особо верящих в сказки - описание атаки Дюнкерка в 1644 году из книги Теодора Эйрола Доджа "Gustavus Adolphus".

Удел Могултая - Осада Дюнкерка, 1646 год

[Iris]

Persona Grata

PHOTO PHL

Підгора-Ґвяздовський Ярослав
Кшиштоф Зануссі про спецслужби і непідписання листів на захист Андрєя Сахарова та Романа Поланського
Польща | кульура | спецслужба | Кшиштоф Зануссі
Польський режисер Кшиш­тоф Зануссі здобув нагороди на восьми з одинадцяти кінофестивалів класу «А», враховуючи Каннський, Венеційський і Берлінський. Зануссі можна назвати громадянином світу: весь рік він їздить різними країнами, викладаючи в університетах, читаючи лекції і даючи майстер-класи в десятках міст. Однак Тиждень цікавило не кіно, а дещо інше – позиція режисера щодо польско-російських відносин, авіакатастрофи під Смоленськом, звинувачення йо­­го у співпраці з радянськими спецслужбами й непідписання листів на захист Андрєя Сахарова та Романа Поланського.

У. Т.: Почну з важкого для вас запитання про торішні скандальні публікації у ЗМІ документів польської спецслужби часів сов­ка, за якими ви нібито були агентом на прізвисько Актор…
– Мушу сказати, що то була прикра справа, але неважка. Бо ті матеріали, що з’явилися в інтернеті й були оприлюднені спецслужбою, – це те саме, про що я писав у своїй книжці. І таємниці з того не робив. 47 років тому, коли я був студентом, мене, як і всіх учнів, викликали на «розмову» і намагалися використати як таке собі джерело інформації. Звісно, мене вписали в певні списки, і півтора року я значився потенційним інформатором, що занотовано в документах. Тричі мав із ними бесіду. І найважливіше, що мені вдалося, – я їх розчарував. Такі самі інструкції отримав від нашого підпілля, з яким радився на предмет «що мені робити в цій ситуації?» Мені порадили не протистояти, а лише зробити їх байдужими до моєї персони. І я досяг цього дуже просто: сказав їм, що є майбутнім режисером, і це не було таємницею. А вони тепер розповідають про мої зустрічі з ними… Для мене це не проблема. Річ лише в тім, що цей момент було використано в ме­­жах низки «сенсаційних викриттів», які робили в Польщі за часів поперед­нього уряду. Намагалися дискредитувати різних авторитетних людей. А я певний авторитет мав, власне, і тоді, за комуністичного режиму.

У. Т.: А зараз?
– Маю надію... Власне, після тих публікацій вийшло кілька книжок на мій захист. Бо всі звернули увагу на газетні статті й зробили висновок про якусь мою причетність до справи. Але правда в тому, що ще тоді, в 1960-х, за півтора року після початку «розмови» зі мною, в спецслужбах дописали в мої документи після фрази «за відсутністю подальшої справи» таке: «Не пропонували йому спів­праці, бо може втекти». І я справді втік (з 1974-го Зануссі почав працювати на Заході: «Вбивство в Катамаунті» знімав у Вермонті, США, п’ять наступних фільмів – у НДР, потім, у 1980-х, – у Франції. – Ред.).
Я маю достатньо інших справ, які мені болять ще з тих часів. Бо відтоді ніхто не вийшов абсолютно чистий. Я не підписав кількох листів протесту, як це зробили мої колеги і втратили можливість працювати. Бо вважав, що важливішою є робота, ніж, приміром, підписання листа на захист Сахарова. І коли я зустрів Сахарова в Москві, здається, у 1989-му, то мусив йому пояснити: «Я не підписав листа на ваш захист не через страх, а лише з розрахунку. Підписувати такого листа нерозумно, бо поляк не має втручатися у справи гегемона, коли у його власній країні все кепсько. Проте, звісно, вважаю вас невинним».
У. Т.: Тобто публікації в польських ЗМІ – це велика булька?
– Я вам відповім іншою історією, яка зі мною нещодавно трапилася і була ще дурнішою та резонанснішою. Коли заарештували Романа Поланського, я гостро відповів: «Не захищайте По­­­­ланського» – і не підписав листа на його захист (26 вересня 2009 року режисера Романа Поланського було заарештовано в аеропорті Цюріха, куди він приїхав на запрошення місцевого кінофестивалю отримати відзнаку «За заслуги», а вже за два дні відомі актори і режисери світу підписали петицію з вимогою негайно звільнити затриманого. – Ред.). Я підписав би його, якби Поланський був уже засуджений і для нього просили помилування. По справедливості судити треба всіх. І те, що він зробив, – секс із малолітньою, – для мене варте покарання. Про­­те я не згодний підписувати дурного листа таблоїдного ґатунку. Спра­­ва була така, що дівчину (13-річну Саманту Геймер. – Ред.) підставила власна матір-шанта­­жистка. Дівчина не була професійною моделлю, її використовували як малолітню проститутку. Після цього польські феміністки в момент, коли я отримував звання доктора ho­­noris causa польських університетів, організували демонстрацію, говорячи, що я є ледацюгою і людиною цілком аморальною. Часом мушу захищати­­ся, але не відповідаю на такі нетактовні вислови, як закиди феміністок. З цим я мав більше прикрості, ніж зі «справою спів­­праці»… Якщо хтось хоче когось заплямувати, він може легко це зробити. Таке наше сучасне життя…

У. Т.: Після розпаду Союзу в кіно тема співпраці з органами комуністичної системи є досить популярною. Німецька стрічка «Життя інших» була однією із найвидатніших у цій царині.
Так само, як і польська «Пси». В Україні з нинішнім урядом такого кіно, напевно, вже не зніматимуть…
– Цю ситуацію не можна спрограмувати. Це справа діячів мистецтва. Якщо хтось має сказати про утиски влади в минулому, то мусить це робити. А якщо ніхто не хоче, то все одно, забороняє влада таке кіно чи ні. Мистецтво – це витвір вільних людей, й інакше бути не може.

У. Т.: Але чи можливо робити мистецькі витвори, якщо уряд не є демократичним?
– Демократія ніколи не є остаточною. Просто треба дбати про те, щоб була повага до людей. Але для мене демократія і в цілому світі, і в Україні – це не лише права людини, гідність і загалом шляхетні ідеали, а й економіка.

У. Т.: Економіка?
– Саме так. Бо коли країна є олігархічною, а всі тендери узгоджуються за допомогою телефонного дзвінка, то вона на дні. І тільки коли є вільна преса, тоді тендери будуть чистими, будуть під наглядом. І люди б вірили: якщо живеться погано, то про це говорилося б, і якщо хтось будує фабрики, а не дороги за державні гроші, буде подання, що це було вирішено політично. І це було б противагою великому нещастю Росії, де будь-який тендер вирішується за допомогою дзвінка: губернатор телефонує і всі стають по струночці, а ціла країна від того потерпає. Це проблема і для України.

У. Т.: Тобто Польщі тепер непереливки, бо її новий президент лояльний до Росії?
– Коморовський має приязнь до Росії, а не лояльність до неї. Це дуже люб’язний чоловік, я його добре знаю. Можливо, він і не має політичного таланту, проте не вірить, що політиком народжуються. Він завжди був поміркованим і розумів, що з Росією треба мати дружні відносини, а в інтересах Росії зараз добрі відносини з Польщею вигідніші, бо Польща може блокувати рішення Росії в Євросоюзі. Росія має величезні проблеми. Мене це теж дуже цікавить як поляка, який є президентом польсько-російсь­­кого форуму, де зустрічаються міністри закордонних справ. І я щороку з ними зустрічаюся і говорю про політику. Сподіваюся, нинішній президент не буде істеричним, він дуже спокійний чоловік. І, дбатиме, щоб не робити непотрібних рухів у бік Росії, бо роздратувати її дуже легко, а дратівливих речей для неї багато, тому що в неї багато проблем. Це треба розуміти, і наш новий президент, маю надію, створюватиме в цьому питанні менше проблем і водночас не улещуватиме росіян словами, які просто не потрібні.

У. Т.: Загибель в авіакатастрофі пана Качинського стала великою трагедією для всіх поляків. Ви дуже чутливі до російсько-польських відносин, принаймні і в «Персоні нон грата», і в «Серці на долоні» ви їх зачіпаєте. Не хочете зняти фільм про цю трагедію?
– Фільм про авіакатастрофу, що завжди є загадкою, бо ніколи до кінця не відомо, чому літак упав? Я не думаю, що коли-небудь цим зацікавиться кіно, бо йому треба інтрига, сенсаційність, коли невідомо, що буде у фіналі, а тут усе відомо. Хоча, звісно, це не сенсація, а трагічна випадковість.

Біографічна нота

Кшиштоф Зануссі польський кінорежисер. Народився 1939 року у Варшаві. Вивчав фізику у Варшавсь­­кому універси­­теті (1955 – 1959) і філософію у Ягеллонському університеті в Кракові (1959 – 1962).
У 1966 році закінчив режисерський факультет Лодзинської кіношколи. Його дипломна робота «Смерть провінціала» отримала нагороди фестивалів у Венеції і Мангеймі. 1970-ті – період високої працездатності режисера, Зануссі знімає один-два фільми щорічно.
З 1980 року – художній керівник творчого об’єднан­­ня «Тор». Автор низки документальних і телевізійних стрічок, сценаріїв, книг («Час помирати», «Бесіди про аматорське кіно»). Фільмографія режисера налічує близько 80 стрічок

[Iris]

Анджей Вайда: Демократии герои не нужны
Алена Карась, Ядвига Юферова
"Российская газета" - Федеральный выпуск №3413 от 25 февраля 2004 г.
Версия для печати

Бесы взбунтовались против Бога! Анджей Вайда на репетиции в "Современнике" Фото: Александр Петрищев

- Пан Вайда, мы рады приветствовать вас в редакции нашей газеты. Спасибо, что приняли предложение ответить на вопросы читателей и журналистов "РГ", несмотря на тяжелейший график репетиций "Бесов" в московском театре "Современник".
- Обещаю, что буду говорить правду, правду и только правду. Не только потому что мы находимся на улице газеты "Правда".
- Вам, как одному из европейских интеллектуалов и человеку, с которым в России ассоциируется культура Польши, хотелось бы задать первый вопрос: от каких мифов Россия и Польша должны освободиться в восприятии друг друга?
- Надо освободиться от тяжелой ноши прошлого. Не стоит думать, что эту ношу легко устранить. Но нам необходимо это сделать. Культура, искусства, наука - хороший мост. С него можно было бы начать. Те учреждения, которые с 45-го года служили этой цели, сейчас потеряли свой смысл. И обязанность наводить мосты несет каждый из нас.
Я уже много лет не ставлю ничего в театре вне Польши. Потому что считаю свою театральную работу не только художественной, но так же гражданской обязанностью. В прошлом году в Варшаве я открыл киномастерские. Мне очень хочется, чтобы эта школа была своеобразным мостом между Западом и Востоком. Наши контакты с Западом легко наладить. Мои коллеги много преподают на Западе. Там есть европейские фонды, учреждения, с которыми мы можем легко сотрудничать. Но я был бы счастлив, если бы мои мастерские были местом встречи. Чтобы молодые кинематографисты из Восточной Европы могли встречать там своих коллег с Запада. Я думаю, что все между нами может восстановиться на уровне личных связей.
- Удивляет то упорство, с которым вы развиваете мысль о личных контактах, способных преобразить новую, объединенную Европу. В каком-то смысле, вы именно об этом сняли свой фильм "Одна июньская ночь". В одном из своих интервью вы сказали, что новая Европа образуется благодаря тому, что мужчины и женщины из разных частей континента все чаще образовывают союзы, семьи. И это влияет на разрушение границ и культурных стереотипов. Вы серьезно думаете об этой возможности?
- Я бы пошел дальше. У меня такое впечатление, что женщины будут играть все большую роль в этом процессе. Женщины вообще более серьезны, чем мужчины. Потому что мужчины занимаются иррациональными делами - ведь война и есть нечто иррациональное. Это политика, которая ни к чему не ведет. Мужчины разрушают, и мы были свидетелями этого процесса разрушения в Европе. Мне кажется, что женщины, которые оставались дома, чтобы заниматься детьми, охранять жизнь, - они благодаря этому достигли какого-то высшего сознания. Теперь, когда они могут занять соответствующие посты, может быть, они реально смогут что-то определить в новом мире.
- Вы проголосуете за Иоланту Квасневскую как за президента Польши?
- Мне кажется, об этом еще слишком рано говорить. Пока это загадка. Поляки уже не хотят на этом посту мужчину. Но они еще не знают, какого именно президента они хотят.
- Пан Вайда, социологи, политики, художники - каждый по-своему изучают свою страну. Вы провели уникальный эксперимент. Через Интернет вы обратились к гражданам своей страны и попросили прислать, на их взгляд, самый актуальный сюжет, по которому они поручают своему Анджею Вайде снять фильм. Пришло более 700 историй. Ни в одной из них не было речи о политике и религии. Про что люди просят Вайду снять современное кино?
- Я был удивлен и растроган тем, что человеку в его 78 лет вообще делают какие-то предложения. Картина, в которой действие происходит сегодня, еще не показатель ее современности. Современный фильм показывает нам то, что происходит на самом деле. Недавно в нашей киношколе я предложил тему симпозиума, как у Лермонтова - "Герой нашего времени".
Кто он? Это очень трудный вопрос. Можно предположить, что это бизнесмены или биржевые дилеры. У нас в Польше были такие фильмы. Но не они герои нашего времени. Бедный человек - тоже нет. Не только потому, что он не влияет на происходящее, он часто отрицательно влияет. Он хочет остановить убегающее время.
О, если бы я знал, где герои нашего времени, я бы не сидел сейчас с вами, а снимал бы картину...
- А мы вас пригласили как героя нашего времени...
- Нет, я никогда не чувствовал себя героем, но тем, кто пытается рассказать о герое - да. И, может быть, даже несколько раз у меня получилось. Когда я делал "Пепел и алмаз", "Человека из мрамора", "Человека из железа" - там был герой. То же я чувствовал, когда снял "Дантона" в Париже с Жераром Депардье. Благодаря тому что играл Жерар Депардье, тому, что именно он привнес в картину. Он приехал в Польшу, в последние дни Солидарности, в ноябре 1981 года. Моя жена Кристина Захватович пригласила его в офис Солидарности. Все куда-то торопились. Как будто бы ничего не происходило, но чувствовалось, что это последние минуты свободы. Он стоял в коридоре и смотрел, что же происходит. Он сразу все подметил: он понял, что каждая революция продолжается очень недолго и что невозможно уснуть ни на миг, потерять бдительность, скорость реакций, потому что иначе тебе отрубят голову. Эти впечатления в Польше ему очень помогли. Он смог сыграть Дантона как человека, который переоценил свой авторитет, человека, которого убила самоуверенность. Так что несколько раз у меня получилось почувствовать героя. А сейчас я не знаю...
- А может, сегодняшний герой - это человек с ружьем?
- Мне предлагают самые разные заглавия - например, сделать человека из резины, гуттаперчевого человека. Есть такие люди. Но если первый мой человек был из мрамора, а второй - из железа, то третий не может быть гуттаперчевым.
- Тем более уже был роман "Человек без свойств"...
- Человек без свойств - не моя специальность.
- Все ваши почитатели и зрители надеются, что вы все-таки снимите фильм о Катыни, тем более здесь такая трагическая и очень личная ваша история: ведь ваш отец, Якуб Вайда под номером 0844 как раз числился в списках тех 14 тысяч польских офицеров, которые были расстреляны по приказу Сталина в 1940 году. Хватит ли у вас сил, физических и душевных?
- Фильм давно мог бы быть снят. Все документы уже давно на столе в Варшаве. Так что и тайны здесь давно нет.
Но я отвечу, почему этого до сих пор не произошло. Это единственная крупная тема нашей истории, которая не знала литературного воплощения. Почему?
Фильм или роман о Катыни должен быть фрагментом большой фрески. Причиной молчания является не только то, что это была тема, в то время наиболее запрещенная цензурой. Ведь многие выдающиеся польские писатели того времени были в эмиграции. Может быть, Катынь - это вообще самая болезненная тема нашей истории. И в том причина молчания. Творческие люди отдают себе отчет в том, что художественный масштаб произведения на эту тему должен соответствовать величине самой трагедии. Сталинские расстрелы в Катыни - это особый вид преступления, до того неизвестный человечеству, так же как гитлеровские газовые камеры. Среди этих 14 тысяч только часть были профессиональными офицерами, остальные - профессора, агрономы, интеллигенция, которых просто призвали в армию. То есть, дело было в том, чтобы уничтожить польскую интеллигенцию.
Но несмотря на все трудности художественного свойства я работаю над сценарием и собираюсь начать съемки фильма еще в этом году.
- Долго ли российско-польская история будет капканом в наших отношениях? Когда мы сможем выйти из этой исторической мышеловки?
- В момент, когда Россия перестанет проявлять имперский дух, дух. Мыслящие люди в России понимают, как развивается история, как она болезненна. Но в целом, как мне кажется, общество настроено националистически и требует материализации этих амбиций. И это настоящая проблема.
- Нынешний ваш приезд, связанный с постановкой "Бесов", - это уже второе возвращение в "Современник". Ваш выбор определился любовью, профессиональным уважением?
- Я даже не задумывался, принять приглашение или нет. Ведь это -мои друзья. Я знаю, что многое переменилось с 1972 года, что часть артистов разошлись по другим театрам. Но Галина Волчек продолжает им руководить, и я разделяю ее взгляды на то, какую роль должен играть театр в обществе. Сегодня есть сильная тенденция создавать элитарный театр, театр, который обращается к тому, а не иному зрителю. Мне всегда казалось, что театр должен опираться на всех, кого он может заинтересовать. На мой взгляд, европейский театр, а русский театр в наивысшей степени является европейским, это театр слова. Мы наследники греческого театра: нам нужна пьеса, произведение, в котором со сцены слышится слово. Театр, когда живой человек стоит напротив зрителей и оживляет слова своего автора. А режиссер - тот, кто организует это мероприятие и привносит от себя столько, сколько нужно, чтобы передать авторское слово. Поскольку меняются зрители, эти слова надо каждый раз произносить по-другому. Это наша задача. Существует театр, в котором режиссер обходится без автора. Такие явления были и они возможны: у нас был театр Тадеуша Кантора - это его гений, его талант, его творение. Но театр, о котором мы говорим, - это театр, который передает зрителю автора, который называется репертуарным театром.
- Сейчас любимая тема в театральной России - дискуссия о репертуарном театре, его перспективах.
- Я думаю, что надо принимать участие в этих обсуждениях. Этот театр очень легко разрушить, потом трудно будет его заново воссоздать. Потому что у этого театра есть один постоянный элемент - актерская труппа, которая тренируется на трудном репертуаре, на великих ролях. Как сделать так, чтобы спектакль оставался живым долгие годы? Так я понимаю идеологию Станиславского. Это прекрасная идея. Каждый из нас, кто работает в театре, знает, как это трудно. И эту задачу может осуществлять только репертуарный театр.
- Правда ли, что вы сказали Галине Волчек, что согласитесь ставить спектакль только в том случае, если она будет в нем играть?
- Да, это правда. Я моргнул, она моргнула. И мы поняли друг друга. Я понимаю, что она давно не играла, занялась режиссурой. Это ее призвание и страсть. Но я видел ее на сцене и как режиссер не мог отказаться от того, чтобы она сыграла Варвару Петровну. Самое большое удовольствие для режиссера - ожидание того, что принесут ему актеры, что произойдет. Я уже видел Варвару Петровну в своем спектакле в Польше и в Америке. Мне интересно, что произойдет здесь.
- В вашей первой постановке "Бесов" в Старом театре в Кракове вам особенно важна была мысль Достоевского о том, что во времена перемен появляется множество людей, которые боятся показаться недостаточно либеральными, прогрессивными, и что именно из этого страха рождается волна террора и революции.
- Так написано у Достоевского. Как только "Бесы" были изданы, они получили отрицательные отзывы со стороны тех, кто представлялся прогрессивным. Потому что Достоевский обратил свое послание именно против них: он показал, что это очень легкий материал для манипуляций. Те, кого вы увидите на сцене, те, о ком мы читаем в романе, - это честные люди. Они просто хотят что-то изменить в действительности. Все им кажется не так, как должно быть, и надо все поменять. Они болтают, потому что нет никаких результатов, последствий от их болтовни. Степан Трофимович говорит потрясающую фразу: "Несколько парадоксов никого не испугают". И, конечно, ничего бы ужасного дальше не произошло, если бы не появился Петр Верховенский, который понимает, что ими можно управлять, что ими - этими болтунами - можно воспользоваться. Поразительно, что в то время, когда Достоевский писал "Бесов", процесс Нечаева был чем-то из ряда вон выходящим. Может быть, сейчас тоже есть такие процессы, которые предвещают страшные темы будущего. Но нет Достоевского, который бы это увидел. И потому мы не знаем, кто герой нашего времени.
Когда я впервые ставил "Бесов" в Польше, я обошел четыре театра и только в пятом нашел директора, который согласился принять мою постановку. Тот спектакль почти 14 лет стоял в репертуаре. И за эти 14 лет телевидение ни разу не попросило записать его. Если бы все произошло иначе, если бы тогда я мог привезти в Москву моих "Бесов", то сегодня, видимо, я ставил бы здесь нечто другое. Этот спектакль - моя первая встреча с Достоевским, который сыграл колоссальную роль в моей жизни. Я думаю, что все самое важное о людях, о себе, о мире я узнал, работая над Достоевским. И, наверное, лучшее, что у меня получилось в театре, - это три постановки по Достоевскому.
- А что вы узнали о себе, работая сегодня в Москве над этим романом?
- Это очень хороший вопрос. Во-первых, я никогда даже не думал, что такое произойдет. Что мы будем в Москве сидеть за столом и беседовать о Достоевском. Так, как мы беседуем. Что я смогу показать русским зрителям этот спектакль. Что русские актеры словами Достоевского по-русски будут обращаться ко мне. Надо долго жить, и стоит долго жить, чтобы дождаться.
- Есть много вопросов от наших читателей: "С кем из актеров вам больше всего приносило удовольствие работать и кто ваш любимый актер польского кино?".
- Мне повезло встретится с несколькими актерами, которые с меня начинали свой профессиональный путь. Это счастье, потому что потом я вижу продолжение их карьеры. Таким человеком, который создавал фильм "Человек из железа", была прекрасная актриса и настоящий гражданин Кристина Янда. Я смотрел также с большой радостью на Ежи Радзивиловича, на Анджея Северина, который сейчас один из ведущих актеров в Комеди Франсез в Париже.
- Говорят, сейчас польская молодежь вообще не хочет знать ничего о России. С 1 мая, когда Польша станет членом Евросоюза, все ее интересы окончательно сосредоточатся там. Значит, Восток, Россия, Достоевский - до свидания?
- Я отвечу в стиле Степана Трофимовича Верховенского - ведь несколько парадоксов никого не испугают. В советские времена никто в Польше не боялся, что польская молодежь окажется под влиянием СССР. Потому что Советский Союз не производил того, что производит Америка, то есть стиля жизни, стиля поведения. Советский Союз делал только один предмет, которым пользовались во всем мире. И сделан был он безотказно - автомат Калашникова. Но поскольку эта игрушка не была достаточно интересной для молодежи, то влияния Союза не опасались. Не надо удивляться, что польская молодежь не интересуется Россией, ведь и русская молодежь часто ищет себя, поступая в университеты в Париже, Лондоне, США, а не в Варшаве.
Но не нужно забывать, что Достоевский для нас был нашим писателем. Русский авангард, живопись, Малевич. Все это было наше. То есть для интеллигентной части общества, для всех нас Россия была тем фантастическим местом великих художников, поэтов, писателей, которое всегда в Польше оценивалось по достоинству.
Это правда, что молодежь смотрит сейчас в ту сторону, где у нее есть шанс зарабатывать деньги. И даже, если это так, как вы это говорите, я думаю, что так не обязательно должно быть. Интерес к России будет возвращаться, поскольку здесь ведь всегда будут прекрасные художники, какие-то неожиданные идеи. Надеюсь, что когда-нибудь границы откроются в одну и другую сторону.
-В вашем фильме по "Бесам" видно, что это действительно бесы. То есть люди, которые хотят захватить власть и не в коем случае не отпускать ее. Сегодня вы как-то изменили отношение к этому роману?
-Вообще, это не самый удачный мой фильм. Я думаю, Достоевский лучше получается в театре, чем в кино. В кино начинаешь показывать картинки. Это не Достоевский. Суть Достоевского в том, что он через своих героев хотел сказать нам.
Достоевский не оставил слишком много шансов своим читателям на какие бы то ни было утешительные выводы. Какую надежду дал Достоевский мне? Что существует религия. Что это спасение. Бесы - это ведь религиозная категория. Бесы взбунтовались против чего-то, что лучше. Против своего Бога. Против добра, справедливости. Достоевский был глубоко религиозным писателем, и поэтому его до сих пор читают на Западе. Мы хорошо его понимаем, потому что он связан с Евангелием. А Евангелие является также книгой, на которой сформировался западный менталитет. Мы понимаем, что он нам говорит.
- Вы могли бы назвать три своих любимых фильма?
- Я начинал снимать кино во времена, когда работали великие режиссеры. Но это не режиссеры, которым я хотел бы подражать или мог бы подражать. Это были мои мастера. Бергман, Феллини и Куросава.
- Еще один вопрос. Взаимоотношения искусства и власти, политики? Поход интеллигенции или людей культуры во власть. Это хорошо или плохо? Может это может смягчить нравы?
- У нас нет такой проблемы, поскольку у нас демократия. А демократия нуждается в том, что посредственно. Она выбирает среднее. Единственным исключением в европейской политике был Гавел. Прекрасное стечение обстоятельств, которое показало, что чехи намного более организованный народ. Все перемены произошли под его зонтом. У нас в Польше этого бы не получилось.
- Господин Вайда! Я очень люблю ваш фильм "Пепел и алмаз". Люблю его с детства и часто пересматриваю, когда мне грустно, когда мне нужна поддержка. Чем больше смотрю, тем больше меня мучает вопрос: эти образы, конечно, собирательные, но есть ли среди них люди, которых вы увидели в жизни? Которых бы вы знали?
- Ближе всех мне был тот молодой герой, которого сыграл Збигнев Цибульский. Но он был внешне совсем не похож на молодых людей военного времени. Цибульский был странный. Он не мог играть без очков, потому что он был близоруким, и, казалось, что без очков его глаза ничего не выражают. Но несмотря на всю его инаковость, непохожесть на молодых людей военного поколения - его выбор был моим лучшим режиссерским шагом. Если бы я поставил туда точно такого же мальчика, как я, это был бы не современный, а исторический фильм. Благодаря тому, что он играл так неожиданно, так по-новому, он был понят и принят тем зрителем, который пришел в 1958 году. Для меня это был очень интересный опыт.
- Вы часто бываете в Москве? Какое впечатление она на вас произвела?
- Я расскажу вам об удивительном случае, который здесь со мной произошел. Недавно, подъезжая к нашей гостинице, я увидел, что рядом с нами остановилась машина с надписью, кажется, "Московский водопровод". Открывается дверь, оттуда выглядывает водитель и восклицает: "О, пан Вайда! Я так люблю ваши фильмы, особенно "Пепел и алмаз". Потрясающе! Я в Москве популярный человек! Но потом я подумал: "Что же такого я сделал, что меня в Москве даже водопроводчик знает?" И я понял, что он видел меня вчера по телевидению на канале "Культура". Во сколько же это было? После полуночи. Я подумал: "Какое фантастическое общество! Водопроводчик смотрит меня ночью по телевизору!" Человек встает в шесть утра, работает целый день, а ночью смотрит канал "Культура"!
- А вы заметили перемены, которые здесь произошли с вашего первого приезда?
- Перемены колоссальные! В сталинские времена это был темный город. Теперь - светящийся огнями богатый мегаполис. Если бы я знал жизнь России вне Москвы, я мог бы ответить на вопрос - почему Москва такая богатая.
- Как складываются ваши отношения с Человеком из железа?
- Я давно не видел Леха Валенсу. Его не следует оценивать негативно. То, что он сделал, не сделал бы никто другой. Это был чудесный момент в нашей жизни. И он прекрасно его использовал. Исходя из идеологических принципов, запутавшись в собственной демагогии, власть не могла говорить ни с кем, кроме пролетариата. А Лех прекрасно понимал их правила игры. Власть своими плетьми у него на спине написала все что надо. И он с нею говорил жестоко. Его политический инстинкт в этот момент был необычайным. Мы не подозревали, что в нашей стране вообще может родиться человек, который видит так далеко вперед, способен столько предвидеть. Это создавало абсолютно фантастическое впечатление. Потом случилось то, что не могло не случиться...
- Помнится фраза знаменитого Сергея Образцова: "В несчастной любви, если мужчина не застрелился на следующий день, он через неделю здоров. Женщина может любовью болеть всю жизнь". Много ли раз вы болели этой болезнью? И как быстро вы от нее выздоравливали?
- Я подключился к Солидарности очень поздно. Я вдруг увидел потрясающую ситуацию, когда обе стороны общества - рабочие и художники, интеллектуалы - стали нуждаться друг в друге. Когда они обсуждали 21-й параграф, где говорилось об отмене цензуры, это было незабываемо! Рабочие, которые не собирались ни картины снимать, ни романы писать, выступали за меня, от моего имени. Я был уверен, что так оно и должно быть. Это видно в фильме "Человек из железа".
- Простите, пан Вайда, вопрос не о любви к Солидарности, а о любви к женщине...
- У польского искусства всегда были патриотические обязанности. Есть такое польское стихотворение: "Пусть весной весну увижу, а не Польшу". Весна всегда означала, что завтра будет свобода. Вот и вы мне про женщину, а я вам - про Польшу.

Досье "РГ"

Анджей Вайда - выдающийся польский режиссер театра и кино, родился в 1926 году. Один из самых первых его фильмов, снятых вскоре после окончания в 1949 году Высшей школы кино в Лодзи, "Пепел и алмаз" обошел экраны всего мира и прочно вошел в десятку лучших фильмов в истории кино.
Среди снятых им 39 фильмов вершины мирового кинематографа - "Все на продажу", "Пейзаж после битвы", "Земля обетованная", "Дантон" и снятая во время "Солидарности" дилогия "Человек из мрамора" и "Человек из железа". Поставил около сорока спектаклей, среди которых особенный интерес вызывали его инсценировки романов Достоевского. В 1972 году поставил в театре "Современник" пьесу о вьетнамском синдроме "Брат как брату". Сейчас репетирует в том же театре инсценировку романа Достоевского "Бесы" с Тамарой Дегтяревой (они играют одну роль с Галиной Волчек), Еленой Яковлевой, Ольгой Дроздовой, Игорем Квашой, Сергеем Гармашем, Владиславом Ветровым. Премьера назначена на середину марта.

[Iris]

16 січня, 2009 ▪ Дмитро Адаменко ▪ Версія для друку

-25

Вояк Української національної революційної армії, червень – липень 1941 року

Тиждень і далі ознайомлює читачів із реконструкціями одягу, озброєнь та амуніції українських вояків різних епох
Матеріал друкованого видання
№ 1 (62)
від 16 січня 2009«Український тиждень»



Зображення: Малюнок: Роман Литвин


Підрозділи УНРА створю-валися влітку 1941 року за таємним планом ОУН(б), – літера «б» означає «бандерівці», самі ж бандерівці казали ОУН(р), тобто «революційна», – про переобрання влади в Україні. Радянська влада на місцях впала внаслідок швидкого наступу німецького вермахту, але в нових окупантів не було ні сил, ні часу на термінове створення нових органів управління.

УНРА об’єднала до 4 тис. осіб в 11-ти районних центрах та кількох десятках інших населених пунктів Західної України. Але німці швидко оговталися після спроби оунівців проголосити відновлення незалежності України у Львові 30 червня. Загони УНРА почали роззброювати, їхній особовий склад перейшов до відділів Народної міліції (цю парамілітарну бандерівську організацію німці терпіли до листопада 1941-го) або одразу ж у підпілля.

Однострій вояків УНРА базувався на стандартних уніформі, спорядженні та озброєнні Робітничо-селянської Червоної армії (РСЧА) – старі знаки державної належності та розрізнення знищувалися, натомість додавалися зображення національної символіки.

Авторські права © Центр ім. В. Липинського Militaria Uсrainica.
Далі буде. Попередні публікації колекції Militaria Ucrainica дивись у № 39, 41, 45, 47, 49 Тижня за 2008 рік.

[Iris]

16 січня, 2009 ▪ Іван Патриляк ▪ 5 ▪ Версія для друку

-25

Людина-прапор

100 років тому народився Бандера. Тиждень поцікавився маловідомими фактами з життя Степана Андрійовича
Матеріал друкованого видання
№ 1 (62)
від 16 січня 2009«Український тиждень»




На фото: Степан Бандера із сином Андрієм та дочкою Лесею.


Прізвище:
Священицька династія

Доволі оригінальне, як для України, прізвище було б зрозумілішим в Іспанії або Італії (мовою цих країн воно означає «прапор»). Визначити походження прізвища можна, знаючи, що рід Бандер був давньою священицькою династією Галичини, а в деяких районах Галицького Прикарпаття церковні корогви у ХVІІІ–ХІХ ст. селяни називали бандерами.

Зовнішність:
Інтелігент з обличчям хлопчика

У листопаді 1928 року Степан Бандера організував у Калуші маніфестацію на честь десятиріччя створення ЗУНР, що переросла у бійки з місцевими активістами польських організацій та поліцією. Після цих подій Бандеру вперше арештували. Під час арешту складено протокол, з якого ми дізнаємося, що 19‑річний Степан мав 159 см зросту, тендітну фігуру, густе темно-русяве волосся, зачесане догори, не носив бороди і вусів, у нього були бліде обличчя, високе чоло, блакитні очі, рідкі чорні брови, рівний, малий і вузький ніс, малі вуха і середнього розміру вуста, здорові зуби (щоправда, трьох бракувало), вузьке підборіддя, малі долоні з короткими пальцями, невеликі ступні. Степан, на думку польської поліції, не був сутулим і ходив рівно, не мав жодних вад у вимові, вільно володів українською, польською та німецькою мовами, здобув вищу освіту і не мав особливих відзнак (татуювань, бородавок чи шрамів).

«Він низенького зросту, худорлявий, лице молодого хлопчика, темноволосий, пострижений, одягнений у чорне вбрання. Поводиться свобідно й говорить зрівноваженим голосом. Думки викладає у зрозумілій формі, з яких видно, що це інтелігентна людина», – описував 27-річного Бандеру журналіст, присутній на судовому розгляді у 1936-му.

Сім’я:
Родич Муссоліні

Родина Бандер була багатодітною: четверо братів і троє сестер. Багатодітність не сприяла матеріальному багатству сім'ї. Через неможливість належно лікуватися в 1922 році від туберкульозу померла мати Степана Мирослава.

Бандера-батько (отець Андрій) за австрійських часів обстоював інтереси своїх парафіян, у 1918–1920 роках служив капеланом в Українській Галицькій Армії. 22 травня 1941-го Андрія Бандеру разом із доньками Мартою та Оксаною арештували і вивезли до Києва, де 8 липня 1941 року засудили до страти. На оскарження дали п’ять днів, але вже 10 липня вирок було виконано. Марта так і згинула на засланні у Красноярському краї, а Оксана змогла повернутися в Україну аж у 1989-ому. Вона – остання з дітей Андрія – вмерла в Стрию 25 грудня 2008 року.

Брати Степана Бандери стали активними учасниками ОУН. Олександр закінчив Львівську політехніку, навчався в Італії, захистив докторську дисертацію з економіки. Одружився з донькою графа Чіано, син якого був чоловіком доньки Беніто Муссоліні. Під псевдонімом «Тарасик» працював у римському осередку ОУН. Наприкінці літа 1941 року повернувся до Львова, був арештований Гестапо й ув’язнений у концтаборі «Освенцім», де загинув у 1942-му. Брат Василь влітку 1941-го очолив структури оунівської Служби безпеки на Станіславівщині, загинув у 1942-му в «Освенцімі». Наймолодший із братів Богдан був учасником боротьби за незалежність Карпатської України, потім із похідними групами ОУН пройшов у 1941 році на територію Південної України, де арештовувався гестапівцями, втікав, знову поринав у боротьбу, загинув у бою зі спецвідділом МДБ 19 грудня 1949 року.

Дитинство і юність:
Хворе серце й освіта без диплома

Малого Степана Бандеру впродовж двох років не записували до української молодіжної організації «Пласт» через недугу: бідне дитинство, війна, життя у складних умовах призвели до того, що він страждав на ревматизм, який виснажував серце, – Бандера впродовж усього життя боровся із серцевими недугами. Ризикуючи залишитись інвалідом, підліток починає тренуватися самотужки, перемагаючи біль, готується до складання спортивних нормативів, за якими приймали до «Пласту». 1 жовтня 1922 року Степан Бандера став пластуном гуртка «Вовки» п’ятого пластового куреня імені князя Ярослава Осьмомисла.

У перервах між підпільною роботою, арештами і переслідуваннями Бандера зумів закінчити належні вісім семестрів у Львівській політехніці (тодішній рільничолісовий факультет сьогодні еволюціонував до окремого вишу – Львівського національного аграрного університету) і не встиг захистити диплом лише через ув’язнення в 1933 і 1934 роках.



Цивільні заробітки:
Журналіст Гордон

Починаючи з четвертого класу гімназії, заробляв репетиторством гімназистів молодших класів.
Упродовж 1928–1930 років Степан Бандера спробував себе в політичній сатирі: був постійним автором гумористичних публікацій у гумористичному журналі «Гордість нації» під псевдонімом Матвій Гордон.

Хобі:
Баскетболіст з ударною лівою

Про свої спортивні захоплення та хобі студентських років Бандера писав: «До моїх спортивних занять належали біг, плавання, лещатарство (лижний спорт. – Авт.), кошиківка (баскетбол. – Авт.) і передусім мандрівництво (тобто туризм. – Тиждень). У вільний час я залюбки грав у шахи, крім того, співав у хорі й грав на мандоліні. Не курив і не пив алкоголю».

Найкурйозніше з-поміж названих вище захоплень виглядає гра у баскетбол юнака зростом 159 см. Але у 1930-х середнім у Європі вважався зріст 165 – 170 см, тож Бандера під баскетбольним щитом не виглядав надто комічно. Ймовірно, він був незручним супротивником у спорті, оскільки був шульгою.

Особисте життя:
Кохання і розкол в ОУН

У 1927 році Степан Бандера ненадовго повернувся до Старого Угринова і закохався у дівчину із сусіднього села Юлію Якимович. Однак його перше кохання не було взаємним.

На початку 1930-х молодий революціонер закохується в кур’єрку між ОУН у Західній Україні й закордонним Проводом ОУН, керівницю жіночої мережі ОУН Ганну Чемиринську (Нусю). Невисокий юнак не справив враження на Нусю, яка віддала свої симпатії керівникові організаційної референтури Проводу українських націоналістів (ПУН) у Європі Ярославові Барановському, ставному красеню. Після цієї поразки Степан Бандера ставився до Барановського прохолодно. Постать Ярослава Барановського, який втратив у Празі організаційний архів ОУН, що потрапив до рук польських спецслужб, і брат якого Роман пізніше виявився таємним агентом польської поліції, породила чималі конфлікти в організації. У 1940 році небажання Андрія Мельника усунути Барановського від активної діяльності в ОУН стала одним із формальних приводів відходу Степана Бандери та його соратників від підпорядкування ПУН і створення ОУН (революційної), вона ж ОУН(б). Конфлікт був таким публічним, що коли в 1943-му невідомий застрелив Ярослава Барановського, то майже всі політичні противники Степана Бандери подумали про його розпорядження прибрати давнього опонента. Очевидно, що вбивство було провокацією з метою поглибити розкол в ОУН. Навряд чи Бандера, сидячи під німецьким арештом, міг думати про ліквідацію Барановського, адже у разі смерті його давнього противника всі одразу ж почали б показувати на нього пальцями.

Наприкінці 1939 року Степан Бандера познайомився з молодою активісткою ОУН Ярославою Опарівською. Цього разу почуття були взаємними, і молодята через місяць після знайомства одружилися. У 1941-му в подружжя народилася донька Наталка, а вже після війни – син Андрій і молодша донечка Леся.


[1096]

ХРОНОЛОГІЯ
50 років, 9 місяців і 14 днів
Степан Бандера народився 1 січня 1909 року в селі Старий Угринів (нині Івано-Франківщина) в сім’ї священика.

У 1919 році вступив до Стрийської гімназії.

У 1928 році Бандера стає студентом агрономного відділу Львівської політехніки, одночасно вступає до нелегальної Української військової організації, де працює у розвідувальному відділі, а згодом у відділі пропаганди.

У 1929 році, тільки-но сформувалася Організація українських націоналістів, Степан Бандера стає її активним учасником, очолює структури ОУН на Калущині.

У 1931 році очолює референтуру пропаганди, з 1932-го стає заступником крайового провідника ОУН у Західній Україні, тобто другою людиною в націоналістичному підпіллі підпольської України.

У 1933-му лідер ОУН Євген Коновалець запропонував 24‑річного Бандеру на посаду керівника Крайової Екзекутиви в Західній Україні.

Найпомітнішою бойовою акцією ОУН за провідництва Бандери стало вбивство міністра внутрішніх справ Польщі Броніслава Пєрацького, якого звинувачували у керівництві жорстокою «пацифікацією» Західної України. 15 червня 1934 року у Варшаві за наказом Бандери міністра застрелив бойовик ОУН Григорій Мацейко. Гучний судовий процес над членами ОУН 1935–1936 років примусив владу замислитися над «українським питанням». У народі
оунівців вважали героями. Степана Бандеру засудили на довічне ув’язнення. Вийшов із в’язниці 10 вересня 1939 року, коли почалася Друга світова війна і сторожа покинула пости.

У жовтні 1939 року оселяється у Кракові, де створює Бюро революційного проводу ОУН.

1940 рік – розкол ОУН на «бандерівців» і «мельниківців».

22 червня 1941 року Бандера передає до адміністрації канцлера в Берліні Меморандум ОУН, у якому в недипломатичній формі застерігає Гітлера від провадження в Україні окупаційної політики, вимагає визнати Україну рівноправною європейською державою.

30 червня 1941 року похідна група Ярослава Стецька проголошує у Львові незалежність України. 3 липня 1941-го німці висилають у Краків державного секретаря Кундта, який вимагає відкликати Акт 30 червня. Бандера категорично відмовився скасовувати самостійницьку декларацію. У відповідь німці починають репресії проти членів «групи Бандери», а його самого арештовують.

У 1942 році Степана Бандеру відправляють у концтабір «Заксенхаузен». Відтоді Бандера так і не повернувся на Батьківщину. Демократизація ОУН, розбудова і героїчний опір УПА відбулися без його участі, але він усе одно залишається прапором для
«воюючої України».

Після війни оселяється у Мюнхені під іменем Стефана Попеля. Наприкінці 1945 року Бандера створює Закордонний Центр ОУН. У 1946-му разом із Ярославом Стецьком створює Антибільшовицький блок народів – організацію, покликану об’єднати всі визвольні рухи «соціалістичного табору».

15 жовтня 1959 року Степана Бандеру в під’їзді власного будинку вбив агент КДБ Богдан Сташинський. Його зброєю був пістолет-шприц із синильною кислотою.

[Iris]

16 січня, 2009 ▪ Роман Юсипей ▪ Версія для друку

-25

Мойсей української музики

Класик про знаменитих сучасників, трагічні події в історії та нинішній стан академічного мистецтва
Матеріал друкованого видання
№ 1 (62)
від 16 січня 2009«Український тиждень»



Зображення: ФОТО: Андрій Ломакін

Торік у Мирослава Скорика, композитора, «Мелодію» якого хоч раз у житті чув кожен наш співвітчизник, трапилося чимало приємних подій. Услід за врученням зірки «Героя України» до Дня незалежності 70-річного митця наздогнала хвиля авторських концертів у рідному Львові та не менш знаковому для нього Києві. Охопити розмаїття всіх святкових подій – нелегке завдання, здається, не тільки для слухача, а й для самого автора. Кореспондент Тижня зупинив композитора майже на підніжці поїзда «Київ – Львів» і вмовив поговорити на серйозні, зокрема й наукові, теми.

У.Т.: Один із найтрагічніших періодів української музичної історії – 1930–1950-ті роки. Чи вдається Центру музичної україністики в Національній музичній академії імені Чайковського, який ви очолюєте, належним чином його досліджувати?

– Про цю епоху в нас вийшло чимало матеріалів. Зокрема, про Бориса Лятошинського і перипетії з його «Третьою симфонією». У 1920-х він починав як яскравий новатор. Природно, що незабаром на нього та інших його колег почали тиснути, особливо 1948-го, у розпал кампанії проти «формалістів». Дехто покаявся, дехто, як Левко Ревуцький, взагалі перестав писати музику. Лятошинський лишився чи не єдиним, хто і далі обстоював себе. З сучасного погляду його «Третя симфонія» з авангардизмом має небагато спільного – це абсолютно класичний твір. Але тоді вона була викликом. У Спілці композиторів провели спеціальне зібрання, де автора затаврували як агента імперіалізму і примусили переробити фінал. Ми надрукували стенограму тогочасних дискусій. Тепер такі записи у Спілці не ведуться, замість них – стислі анотації виступів і рішень.

У.Т.: Це нецікаво!

– Я вас дуже добре розумію… Мені пощастило спілкуватися з Лятошинським. Це була напрочуд ерудована і водночас доброзичлива людина, не схильна до різкої критики. До нього як до провідного педагога тягнулися студенти, яким ідеологічна боротьба передалася, так би мовити, у спадок. У 1960-х в опозиції перебували вже учні Лятошинського: Валентин Сильвестров, Леонід Грабовський, Віталій Годзяцький. Але партійні органи до того протистояння особливого стосунку не мали. Навіть відомий випадок із виключенням зі Спілки в 1970 році, коли після репліки доповідача «штилі нот деяких наших митців дивляться на Захід» група композиторів демонстративно покинула залу засідання. Та ініціатива з виключенням радше була інспірована членами самої організації.

Згадати минуле

У.Т.: Якщо ми вже зачепили тему репресій, розкажіть, за що в 1947 році було депортовано до Сибіру вашу родину?

– Таких, як ми, засуджених без суду і вироку, був цілий потяг – вагонів десять. За якими критеріями діяла сталінська система, ніхто не розумів. Усіх нас вивезли до Кемеровської області. Моя юність пройшла у вугільному містечку Анжеро-Судженську. Хоча я закінчив там лише музичну школу-семирічку, в мене були непогані вчителі, також репресовані. Зокрема, московська піаністка Валєнтіна Канторова, яка за жодних обставин не хотіла говорити, чиєю вона була ученицею. А насправді замолоду вона спілкувалася з Рахманіновим, за що її й вислали. Тоді цей композитор був ще заборонений – дозволялося виконувати хіба що його «Італійську польку».

У.Т.: Яким був музичний Львів зразка 1955-го, коли ви повернулися до України?

– Коли я розпочав навчання у Львові, місцева консерваторія могла похвалитися найяскравішою плеядою викладачів, які, своєю чергою, здобули якісну європейську освіту. Станіслав Людкевич навчався у Відні, Мечислав Солтис – у Берліні, Микола Колесса, Роман Сімович, Василь Барвінський – у Празі.
Ще маленьким, одразу після закінчення Другої світової війни, я відвідував концерти Соломії Крушельницької. Вона все життя товаришувала з моєю бабцею, в 1930-х роках майже щоліта відпочивала на її віллі у Карпатах. Там співачку і застав початок війни.
У мене залишилося враження, що свою відносну недоторканність за радянських часів вона здобула завдяки відмові від іноземного підданства і продажу нерухомості – здогадуюся, на чию користь. Тривалий час її не хотіли зараховувати до штату Львівської консерваторії, потім таки дали звання професора і заслуженої діячки мистецтв. Тоді вона вже мала не найкращий голос. Я слухав її виступи і думав: «Навіщо їй усе це потрібно?». І лише тепер з’ясував, що тоді була дуже поширеною форма таких напівпримусових звітів. А Крушельницькій я досі вдячний, бо саме вона першою виявила в мене абсолютний слух.


Незабутні зустрічі

У.Т.: Ще вагомішу роль у вашій кар’єрі відіграв режисер Сергій Параджанов, для його фільму «Тіні забутих предків» ви написали музику…

На початку 1960-х він збирав робочу групу для стрічки й вирішив, що треба когось брати із Західної України. Приїхав до Львова, пішов на радіо і попросив завідувача музичної редакції поставити йому твори місцевих композиторів. Поміж інших йому надали й запис моєї «Сюїти» для струнного оркестру. Прослухавши твір, Параджанов у своїй різкій, безапеляційній манері заявив: «Этот композитор будет писать музыку!»

Лише потім відбулося особисте знайомство. Відверто кажучи, моє перше враження було не з приємних. Ну, знаєте, така східна людина: безпардонна, говорить, що хоче, за словом до кишені не лізе. Мене, вихованого у стриманіших традиціях, усе це трохи насторожувало.

У.Т.: Ви на той час вже чули щось про Параджанова?

– Не чув, але відчув… Надіслав йому телеграму, що у зв’язку з певними обставинами не зможу написати музику. Потім він знову приїхав, уже з групою. Поговорили ще раз, і в нас налагодилися прекрасні стосунки.

У.Т.: Виправилися?

– Швидше, змінив ставлення… Параджанов був екстраординарною особистістю – часом злий, часом напрочуд ніжний. Під час роботи над фільмом я показував йому музичні ескізи. Він сам колись учився грати на скрипці, музику відчував дуже добре, і наша співпраця була продуктивною. Кіно в ті часи мало відносно великі бюджети, і я завдячую саме Параджанову можливістю збирати автентичні матеріали у найвіддаленіших куточках, знаходити музикантів, вивозити їх на літаках до міських студій і там записувати. Цей фольклор тепер, зокрема і з наукового погляду, безцінний.

У.Т.: Чи не зашкодили вам репресивні політичні процеси, які розпочалися відразу після прем’єри стрічки?

- На саму прем’єру мене зі Львова ніхто не запросив. Можливо, просто забули. Тому й свідком скандальних виступів Івана Дзюби та Василя Стуса, коли вони звинуватили владу в новій хвилі арештів, мені не судилося стати.

Хоч як не дивно, з 1966-го, коли я переїхав до Києва, ми з Параджановим зустрічалися набагато рідше, ніж до того, хоча й жили за кілька кварталів один від одного. Часом мені доводилося заходити до його квартири. Кого там тільки не було: і непотріб, і знаменитості. Мені ця богемність відверто не імпонувала. А Параджанов почувався, ніби риба у воді. Безкінечно епатував своєю поведінкою: міг уночі вийти на балкон із трембітою, дозволяв собі публічно й відверто критикувати владу. Звісно, так не могло довго тривати.



З гетто – в майбутнє

У.Т.: Ще одним зірковим моментом вашої біографії було фінансування Ватиканом постановки створеної вами опери «Мойсей»…

- До 100-річчя Львівської опери я отримав пропозицію написати оперу на сюжет поеми Івана Франка. Директор театру Тадей Едер придумав блискучий хід: звернутися з листом до Папи Римського, згадавши у мотивації постановки і про ювілей театру, і про перетин тисячоліть, адже ця календарна дата безпосередньо пов’язана з найважливішою для кожного християнина постаттю. Кардинал Любомир Гузар передав Папі цей лист, і ми отримали резолюцію про фінансування.

Прем’єру підігнали до львівського візиту Іоанна Павла II у 2001-му. Побувати на «Мойсеї» чільник римо-католиків не зміг. Але перед виставою спеціально під’їхав до театру. До нього вийшли директор, уже загримований Мойсей і я. Думаю, це справило належне враження: кожного з нас він прийняв у своєму папомобілі, простягнув для поцілунку руку і вручив медаль.

У.Т.: Не можу назвати себе великим прихильником саме цього твору, та слід визнати, що в закордонних, зокрема російських, виконавських колах ви є чи не найпопулярнішим українським композитором. Якою має бути музика, щоб вона подобалася принаймні колегам?

– Я можу відповісти, наслідуючи товариша Брєжнєва: «Музика має бути музикальною». Звісно, у тій самій Москві після навчання в аспірантурі у мене залишилося багато дружніх зв’язків. Наприклад, із нині популярною на Заході авангардисткою Софьєй Ґубайдуліной ми переграли в чотири руки чимало опусів. Та не у зв’язках річ. Музика має знаходити відгомін у душі виконавця. У цьому сенсі мені дуже приємно, що мої твори відомі й учням дитячих музичних шкіл, і студентам училищ та консерваторій. Не кожен композитор може цим похвалитися.

У.Т.: Здається, ви не пережили захоплення авангардними течіями?

– Чому ж… До 60-річчя Голодомору я написав симфонічну поему «1933» – сонористика а-ля Пендерецький. Але загалом я не прихильник такої музики. Зокрема, вважаю, що додекафонна система своєю схоластичністю завела академізм у глухий кут. Натомість візьміть фортепіанні «Образи» того самого Лятошинського. За рівнем мислення й експресії вони не слабші від Шенбергових творів. І якби наш майстер розвивався у сприятливих умовах, він став би одним із найвідоміших композиторів світу.

Творчість має бути вільною. Від натхнення приходить образ, який треба вміти втілити в певній формі. Це, власне, і є законом композиторської техніки, що однаковий для Моцарта, Бетховена, Чайковського, Бартока, Равеля, Прокофьєва. Ці імена – мейнстрим світового академічного мистецтва. А те становище, в якому ми нині перебуваємо, за визначенням польського класика XX століття Вітольда Лютославського, є гетто. Саме з цим, на мою думку, пов’язана нинішня розгнузданість поп-музики.

У.Т.: Але й у гетто можна почуватися дуже комфортно…

– Так. Музичне буття сьогодні часто можна звести до трьох ланок: композитор – виконавець – критик, він же слухач, який створює в суспільстві ілюзію вагомості мистецького процесу. Бажано залучити ще фінансові потоки для підтримки життєдіяльності, обміну з такими самими закордонними осередками й створення брендів. В українській музиці сьогодні, я вважаю, склалася позитивна ситуація: автори пишуть те, що хочуть, і за це відповідають. Відтак боротьба точиться за «ринки збуту» й популярність. Такий собі капіталізм, і це нормально. Оркестр не гратиме того, що не хоче. Скрипаль не візьме того, що йому не подобається. Це під силу хіба нашим фестивалям, де ми намагаємося представляти всіх: і «лівих», і «правих» композиторів.

У.Т.: Ви як художній керівник фестивалю «КиївМузикФест» і надалі обстоюватимете це дітище Спілки композиторів України?

– З кожним роком робити це стає дедалі складніше. Наприклад, наказ про фінансування цьогорічного фестивалю міністр культури і туризму України підписав лише 15 жовтня – через 10 днів після закінчення імпрези. Зазвичай фест не має передоплати навіть для того, щоб поселити гостей у готелях. Все у борг: і оренда залів, і виступи артистів. Ми, члени оргкомітету, скидаємося і платимо власні гроші. Я, наприклад, дав тисячу доларів... А всі кошти нам повернули щойно перед новорічними святами. Так, я прожив довго і бачив часи, коли було ще страшніше. Пам’ятаю 1989 рік у Львові. У магазині, де я спробував щось купити, продавщиця послала мене з такою виразністю і в такому напрямку, що я в пошуках заробітку згодом опинився у США, а потім в Австралії. До речі, у Штатах мені заплатили за написання «Другої скрипкової сонати» приблизно стільки само, скільки я заробляв за один вечір, граючи на фортепіано джаз. Ось вам і оцінка композиторської праці…

[1089]

ДОСЬЄ ТИЖНЯ
Мирослав Михайлович Скорик
народився 13 липня 1938 року в Львові. 1947-го разом із родиною депортований у Сибір. В Україну повернувся 1955-го. Освіту здобув у Львівській консерваторії імені Лисенка, закінчив аспірантуру при Московській консерваторії. З 1966-го до кінця 1980-х викладав композицію в Київській консерваторії. Тривалий час працював у США та Австралії.
Автор симфонічних творів, опусів для музичного театру й кіно, зразків камерного та ораторіального жанрів. Герой України, народний артист України, член-кореспондент Академії мистецтв, професор, кандидат мистецтвознавства, завідувач кафедри композиції Львівської музичної академії імені М. Лисенка, завідувач кафедри історії української музики НМАУ імені Чайковського, керівник Центру музичної україністики. Голова Львівського відділення Спілки композиторів, співголова Національної спілки композиторів України. Художній керівник фестивалю «КиївМузикФест». Виступає як диригент і піаніст.