Св.Искусство

[Hary]

Цитата: Сообщение от swann Е Во-первых, я не понимаю в искусстве Востока ничего. А во-вторых, говорить в одном объеме об искусстве Японии и Франции – все равно, что приплетать марсианский климат к нашей земной географии. Индия, Япония, Китай – это другая планета, по недоразумению застрявшая в земной коре.

Сан, я оч.внимательно читаю и даже подавилась возражениями в преддыдущих постах, чтобы не сбивать Вас с настроения.
Ставьте плииз.

[swann]

Всякий раз, детки, когда ваш папа присаживался с банкой пива напротив какого-нибудь замечательного архитектурного ансамбля, типа Дворцовой площади или Испанских ступенек, он не мог отделаться от дурацкого ощущения, что все эти колонны, фронтоны и арабески, не говоря уже о мраморных Венерах и Аресах, за последние несколько веков значительно поумнели. В самом деле,могли ли, например,идолы ны крыше Зимнего дворца, видевшие Пушкина, Бисмарка и Бродского, остаться всего лишь навсего неодушевленными известниковыми чурбанами?

Занятно представить себе Александра Сергеевича, хмуро взглядывающего на какую-нибудь Ниобею и тем самым будящего в её каменной душе некие человеческие желания. Впрочем, Пушкин-то считал, что разбудил немало-немного самого Медного всадника.

История литературы знает много случаев, когда картины и в особенности статуи оживают (см., например, прелестную «Венеру Ильскую» Мериме). Церковные предания повествуют о плачущих и мироточащих иконах, которые в конечном счете с любой точки зрения только картины, пусть даже боговдохновенные. Что интересно, картины и статуи оживают не сами по себе, а лишь только разбуженные людским злом. Артефакт пассивен, он не сорвется с места и не заморгает по своей воле. Ему нужен мотор – страстная человеческая мысль.

Но, как утверждают и писатели, и летописцы, далеко не всякий артефакт способен ожить. На церковном языке ожившие иконы именуются чудотворными. Иными словами, чудо может случиться лишь с избранными произведениями искусства. Может ли кто-нибудь представить себе ожившую картину Айвазовского «Девятый вал»? С тем же успехом можно ожидать пробуждения вонючей тряпки в ведре или самопроизвольного шевеления ноябрьской лужи. С другой стороны, легко представить себе подвижную «Мону Лизу». Получается, что полотно должно быть шедевром и что создатель шедевра должен заложить в него некую таинственную искру, своего рода суперсперматозоид. Неважно, плачут ли иконы на самом деле, и выходит ли Мона Лиза из своего стеклянного саркофага. Если об этом говорят, значит, чудо уже свершилось.

[swann]

Оказавшись в достаточно посредственном Риксмузее в Амстердаме, я застыл перед тремя имеющимися там картинами Вермеера, как недоумевающая обезьяна. Кто объяснит мне, чем объясняется его гений? Трехмерностью изображения? Глупо. Сверхреализмом? Пошло. В то же время, глядя на «Женщину, читающую письмо» или «Служанку», ты понимаешь пропасть, отделяющую Вермеера от того же самого Рембрандта. Каким-то невероятным образом каждая картина Вермеера шевелится, меняется, живет – при этом стремительна, как голливудский фильм.

Получается, детки, что живописцы узнали великий секрет – как превращать материю неживую (краски, холст, дерево) в живую, освоив, тем самым, функции драматургов. Недаром многие из них занимались алхимией.

Ваяние и живопись – единственное доступное нам волшебство. Любой луг с маками, написанный Моне, или любой водоем Марке в каком-то смысле живы. Из неодушевленных минералов и волокон вдруг сложилась и задышала, как минимум, природа.

Никакому другому искусству подобное не под силу. Литература и музыка не материальны. Книгу можно пощупать, барабан трудно поднять – но нота или слово не более вещественны, чем Зевс или Святая Тереза. Если допустить существование потустороннего мира, то в нем, несомненно, будут и слова, и ноты. Но недолговечного мокрого луга с маками там не будет. Живую (рождающуюся и умирающую) материю в царство мертвых не допустят.

Можно представить, что Откровение Иоанна свободно пересечет Стикс и будет мощно звучать под сводами Аида. То же может произойти с музыкой Вивальди. Картины Рембрандта туда не попадут. Ноты и слова не чужды богам. Жизнь (по крайней мере в нашем понимании) им чужда.

С этой точки зрения, понятно, что писателю или музыканту, в сущности, нечего оживлять. Он имеет дело с разлитым вокруг божественным эфиром, ловит там созвучия и затем лишь упорядочивает их. Писатель или музыкант только подтаскивает волшебство у богов, как Прометей или пьяненький грузчик, втихаря обворовывающий богатый товарный состав. Художник же волшебство создает. Он – властелин материи. Если получится, материя оживет. Если нет – останется навсегда недвижима, ничем не отличаясь от обыкновенной грязи на полу.

Таким образом, понятно, что картина вся во власти своего создателя. Но зададимся теперь другим вопросом, детки: как часто мы оказываемся под властью картин.

[swann]

[swann]

Sentier Dans Les Coquelicots

[swann]

Биографии и мемуары, не говоря уже о художественной литературе, изобилуют эпизодами типа: «Он глядел на картину и чувствовал, как в нем что-то менялось, как в нем поднимались новые, неведомые доселе чувства, как каой-то божественный огонь разливался по его трепещущим членам, как…» - и так далее. Я думаю, подобные эффекты сильно преувеличены. Если мы не говорим о клинических состояниях, когда люди слышат голоса за обоями и видят шмыгающих собак, то надо признать, что влияние искусства на человека не столь радикально. Мы уже говорили о том, что знакомство с живописью разрабатывает мозги и вообще действует на организм благотворно, подобно минеральным ваннам или сауне. Но, если развить метафору, искусство – женьшень, а не мандрагора, тоник, а не эликсир жизни.

Вообще благотворное воздействие шедевров на людей сильно преувеличено. Посмотрите на Романовых. Они жили, окруженные невероятными художественными богатствами. Каждое утро по дороге из спальни в сортир средний Романов натыкался на большее число артефактов, чем большинство из нас встречает за жизнь. И что? Династия превратилась в бессмысоенное скопище уродов и религиозных фанатиков, запустивших и в конечном счете упустивших страну.

Романовы вообще демонстрировали удивительное безразличие ко всем исксствам за исключением балета, в котором танцевали их любовницы, и гвардейской шагистики, в которой были заняты их любовники. Царь Алексей Михайлович интересовался главным образом дрянными деревянными ларцами, купленными за три копейки на стамбульском базаре. Петр Великий предпочитал заспиртованные эмбрионы, закрученные окаменелости и прочую естественнонаучную кунсткамеру. Екатерина Великая прказала разрушить прелестный Царицынский дворец под Москвой, с таким тщанием выстроенный для нее Баженовым. Император Николай I любил только портреты своих генералов. Вдовствующая императрица Мария Федоровна коллекционировала виды родного Копенгагена. Её сын император Николай II увлекался Фаберже, потому что Фаберже блестел и содержал значительное количество драгметаллов. Некоторым светлым исключением были прилежные копиисты Елизавета Петровна и Павел Петрович, выстроившие, соответственно, франкофильские Петергоф и Павловск.

Да и вообще так ли хорошо жить в окружении ценных артефактов? Однажды в Брюсселе я оказался в комнате древнего отеля с невероятным белым мраморным камином. Его наполеоновские пупырчатые дубовые листья, овальные щиты и плоские неоклассические колонны ошеломляли. Они наводили на мысли о Жорже Дантесе и бонапартизме, а также о том, что в комнате было чрезвычайно неуютно. У меня было ощущение, будто я сплю в музее, а музей – это не то место, где ты можешь расслабиться, то есть покурить, посчитать деньги и позвонить по телефону или просто поплевать в раковину. Меня гораздо больше устроил бы стандартный современный номер с сосновой кроватью и серыми стенами. В ту ночь в Брюсселе я был абсолютно точно уверен, что искусство меня угнетало.

Для меня всё это отнюдь не праздный мысли, детки. Мы таскаем вас по художественным музеям, что, как правило, оставляет вас совершенно равнодушными. Ане, правда, нравятся платья королев на парадных портретах, а Антоша проявляет умеренный интерес к сюрреализму. На моей памяти, детки, в выставочном зале вы по-настоящему оживились всего один раз – а именно, когда я повел вас на ярмарку камней на Крымском валу. Причем совершенно так же, как и Романовы, вы оживлялись главным образом на предмет покупки. Антоша вцепился лапками в огромный темный аметист за четыреста баксов, Аня не сводила глаз с голубого топаза в ту же цену. Когда вам было предложено удовлетвориться скромными каратниками по пять долларов штука, свет в ваших глазах потух. Так нельзя, детки. Это вас до добра не доведет. С красивыми вещами надо научиться обращаться платонически. Сезанна нам никогда не купить.

Интересно, что вас совершенно не прельстили симпатичные, но скромные яшмы, чароиты и нефриты. Вы даже не оценили замечательные моховые агаты с непроизвольными пейзажиками внутри. Может быть, просыпающаяся страсть к яркому и огромному как-то связана с вашей любовью к «Макдоналдсу» и китчу вообще. В каком-то смысле Биг-Мак сродни аметисту в двадцать каратов.

Как-то раз в Метрополитене мне попались на глаза необычайного уродства массивнейшие серебряные солонки, изготовленные во Франции в середине XVIII века для одного из европейских монархов, кажется, для русской императрицы Елизаветы Петровны. Каким-то образом оказавшиеся в коллекции нефтяного магната г-на Гульбекяна в Лиссабоне, и ныне вместе со всем его замечательным наследием кочующие по миру, они были воплощением китча и мало чем отличались от тех омерзительных «подарков», которые вы сегодня так жадно распаковываете в «Макдоналдсе». Пожалуй, ныне дела с китчем обстоят даже пристойнее: макдоналдсовский ширпотреб штампуется из обрезков, 250 же лет назад на китч переводили горы драгоценного серебра.

[swann]

Искусство вообще началось как китч. На стенах пещер царил совершенный «Макдоналдс» - да и мясо, кстати, было в те времена такое же несъедобное. Первая смена экспозиции случилась, когда художники стали получать заказы.

Заказчиков первобытный китч не устраивал, или они хотели ещё более китчевый китч – для себя лично. Таким образом, у художника появилась цель. «А нарисуй-ка ты мне милок, такого бизона, чтоб рога до небес, и меня, как я его по этим-то рогам да дубиной, хе-хе».

Цель рождала средства: понимание пропорции, перспективы, цвета. У искусства появилась функция: украшать столовую людоеда, пещерную ассамблею, храм. Теперь уже художник, задерганный правительственными заказами, нервно говорил: «Ну его все к черту, гонорары эти – мясо, кости…(Нарисовать бы) бесполезное что-нибудь… Камешек там какой или горку…»

Так или примерно так все катилось, детки, даже не скажу сколько тысяч лет, пока не наступила вторая смена экспозиции: настала эпоха реализма.

До тех пор художник оперировал символами: это как будто бизон, а это как будто вы, хозяин. Теперь заказчик требовал портретного сходства – чтоб и дубина, как живая, и чтобы он, как дубина, живой. И даже лучше. Фараоны хотели быть вечно юными и, может быть, даже показывали перстом на отдельные конкретные образцы. Появились модели. Не знаю, что с ними делали, отрисовав. Скорее всего отправляли в расход, к крокодилам.

Очевидно, именно поэтому совершенства реализм достиг не в убийственном Египте, а в Греции. От греческой живописи мало что уцелело, лучше греческих же статуй ничего, детки, быть не может. Если говорить о человеко- или даже богоподобии, то после греков скульптуре стало развиваться некуда.

Третья революция в искусстве пришла с воцарением христианства. Нашествие восточных варваров греческие статуи пережили, новой доктрины – нет. В искусстве наступила ночь. Античные города поросли полынью и мальвой, статуи побили молотками, всякое подобие было проклято, потому что была проклята плоть. Снова засверкали искорки символов: это как будто святой, а это как будто Иисус Христос, а это аллегория воскресения.

От этой эпохи осталась шикарная архитектура – преимущественно храмы, потому что христианству надо было где-то жить. Однако готический собор, как известно, - это застывшая музыка. К чуду оживления материи резцом или кистью он отношения не имеет. То же и витраж.

Четвертая смена экспозиции наступила, когда развалины античных городов раскопали и с изумлением обнаружили, что, оказывается, тысячу лет назад на свете существовало искусство. Сложно сказать, что было бы с человечеством, если бы религиозные фанатики действительно все раколотили бы в щепу. Думаю, ничего хорошего. Иногда на изобретение велосипеда требуется не одна тысяча лет. Возможно, не наступи Возрождение, мы бы встречали 2001 год все как один босиком, на коленях, в церкви, при свечах и ангельском пении.

Однако Возрождение наступило – и с ним пришла современная живопись. Да и вообще современное все – в том числе невероятное количество безобразий, в том же самом искусстве.

Детки. Каждая эпоха произвела громадное количество балласта. Послушать искусствоведов, так каждый горшок, оставшийся от Сасанидов или от Спарты, - шедевр. Мягко говоря, это не так. Можно подумать, ученые мужи совершают регулярные путешествия во времени и закупают произведения искусства по тщательно выверенным спискам. На самом деле, подавляющее число предметов, доставшихся нам от прежних времен, это самый настоящий ширпотреб, тот же самый окаянный китч. Правда, в последние пятьсот лет некоторый учет шедевров в самом деле ведется; если от Греции нам досталось то, что сохранилось абсолютно случайно, от Возрождения досталось в основном то, что посчитали достойным сохранить. Однако наряду с шедеврами люди во все века хранили невероятное количество дряни.

[Hary]

Цитата: Сообщение от swann Искусство вообще началось как китч. На стенах пещер царил совершенный «Макдоналдс» - да и мясо, кстати, было в те времена такое же несъедобное.