Не столь давно сочинение Френсиса Фукуямы о конце истории пользовалось ошеломляющим успехом: какая там борьба классов, нет никакой борьбы! Варварство и революции отменяются, далее следует расширение границ цивилизации. Сколько умов вскипело от этой радостной перспективы. И вдруг история напомнила о себе, она, оказывается, и не думала кончаться.

в обывателе проснулась корпоративная солидарность с начальством

Выяснилось, что кроме акций у начальства были реальные капиталы, дворцы, оружие, власть, а у его партнера по бизнесу, у среднего класса — только нарисованные бумажки. Ах, мы не замечали этого раньше!"

И ведь есть за что любить начальство: если разобраться, то любое начальство делает много добрых дел. Людоед, палач, тиран, правящий народом, просто по должности совершает не только злые, но и добрые дела.

Новый средний класс будут рекрутировать уже из другого материала

Съезд победивших банкротов

XV съезд ВКП(б) (и последовавшая за ним социалистическая коллективизация, достигшая пика в 1930—1932 годах) совпал по времени с тяжелым экономическим кризисом Запада. Явления эти были структурно однородные.

То, что произошло сегодня, следует определить как коллективизацию, проведенную капитализмом. Это вторая коллективизация в новейшей истории, и она более эффективна, нежели социалистическая. И для нынешнего среднего класса она будет фатальной, его историческая роль, судя по всему, выполнена. Произведена эта коллективизация уже не беднотой совокупно с комиссарами, но финансовым капитализмом. То, что мы принимаем за финансовый кризис, есть фактически переструктуризация капитала. То есть это коллективизация не снизу, но сверху, не ради коммунистической утопии, но ради конкретной империи. Жертвой и в том и в другом случае оказался средний класс, и всякий раз — во имя государственного строительства.

То, прежнее, обобществление собственности осуществлялось на нежелательной Левиафану основе — нынешнее укрупнение капиталов пройдет в духе общего строительства империи, сообразно требованиям момента. Сегодняшний средний класс принесен в жертву, он сносился («был класс, да съездился», как сказал некогда Шульгин о дворянстве), но это не значит, что в обозримом будущем средний класс не понадобится вновь.

Новый средний класс будут рекрутировать уже из другого материала — из индийских, китайских, латиноамериканских энтузиастов. Надо будет печатать новые акции и объявлять доверчивых обывателей собственниками рудников. И прекраснодушные журналисты будут по-прежнему спрашивать: «Отчего вы мало помогаете народу?» «Как же мало? — удивится начальство. — Мы дали народу свободу и демократию, мы сделали каждого хозяином собственной судьбы. Вот вы, например, хотите акцию демократического свободного высокоморального рудника? Купите, не пожалеете».

Акции больших батальонов

Продукт воображения сильных мира сего, средний класс сам породил культуру, столь же фантомную, как и он сам. Так возникли авторитеты и пророки сегодняшнего дня — воспроизводящие систему акций и ваучеров в интеллектуальной жизни. Живущий в искусственном мире, названном «актуальная культура», средний класс и знать не желал о том, что однажды начальство обналичит капиталы.

Оказалось, что помимо акций, описывающих стоимость данного продукта, существует и сам продукт, реальность его существования никто не отменял. Этот продукт реально принадлежит тому, у кого власть, а все прочие зависят от курса акций, описывающих символическую стоимость. Связавший свою жизнь с символическим обменом, обыватель попал в зависимость от символов — но помимо них существует и обидная реальность существования.

Поскольку данный казус случился в странах, именующих себя демократическими, обывателю представилась возможность убедиться, что именно в демократической доктрине является символическим, а что реальным. С точки зрения символической — у обывателя претензий быть не должно: он данное начальство сам выбрал. Вы что, к избирательным урнам не ходили? Вы — акционеры власти. На себя и пеняйте.

Позвольте, взывает к реальности обыватель, вот за этого типа я действительно голосовал, был грех. Но этих-то прохвостов я не выбирал. Да, за президента голосовал. Но за премьера, директора банка, председателя компании и генерального менеджера — за них-то я не голосовал, нет! Обыватель ярится. А ему в нос Конституцию: демократия — это, брат, не сахар, а четко прописанные договоренности, которые ты изменить не можешь, а начальство может. Точно так же поступает и банк, беседуя с обкраденным вкладчиком. Вы здесь подписали? Ах, вы не заметили строчку петитом? В следующий раз умнее будете. А если не вы — вы-то, пожалуй, помрете, — то дети ваши будут умнее.

Штука в том, что и дети умнее не будут. Разве стали мы умнее, оттого что историю России нам преподавали в школе? Так по-прежнему и делим начальство на хороших и плохих, на тех, кто движет прогресс, и тех, кто ставит бюрократические препоны. Все выбираем — кого винить, а начальство — оно просто начальство. Левиафан имеет собственную мораль, недоступную обывателю. <...>
Вообще говоря, почему бы и не поделить? Начальство — оно ведь только тем и занято, что делит мир, просто оно делит мир не поровну. Но именно такой неравный способ деления и принял обыватель, пока ему казалось, что он акционер победившей стороны. До чего же мы полюбили начальство за истекшие 20 лет. Безразлично, к какому именно начальству устремлена любовь, к зарубежному, к финансовому, к партийному. Суть в том, что все это разные ипостаси одного и того же Левиафана, который в очередной раз проглотил либеральную доктрину и облизнулся. Какой удивительный кульбит произвел либерализм — вот уже и частные банки, символ либерального капитализма, потянулись к государству, вот уже и лидеры демократических партий идут в губернаторы, вот уже и прогрессивные мыслители проповедуют о благе империи. И как быстро, как слаженно это прошло по всему миру.

И ведь есть за что любить начальство: если разобраться, то любое начальство делает много добрых дел. Людоед, палач, тиран, правящий народом, просто по должности совершает не только злые, но и добрые дела. Он не только ведет победоносные войны, но и повышает учителям зарплату, не только карает инакомыслящих, но и целует детей на демонстрациях. В этом и состоит магия власти — она не только ужасна, она и прекрасна, ее можно полюбить. Клапан из шарика выдернули, и воздух стал выходить, средний класс в считаные секунды должен сориентироваться — куда ему кинуться: в государственники или к народу.

Однажды в новой истории он уже это решил: в период от 1848 года до Парижской коммуны взгляды либералов изменились разительно. Правда на стороне больших батальонов, говорил Наполеон. Правда еще и в том, что победа больших батальонов достается генералам.

А Сталин сказал еще мудрее: «Лес рубят, щепки летят». Вопрос лишь в том, с какой точки зрения смотреть на вещи — с точки зрения начальника лесной промышленности или с точки зрения щепок. Причина сегодняшней обиды в том, что обывателю хотелось глядеть на рубку леса глазами лесопромышленников, обывателю, можно сказать, эту точку зрения навязали. Ему даже предложили купить немного акций лесного хозяйства, ему вдолбили в голову, что он практически соучастник рубки леса. История среднего класса — это история простофили, попавшего на большое производство. Вокруг кипит работа, валят деревья, и вдруг обыватель осознал, что он совсем даже не имеет отношения к торговле лесом; он не промышленник, даже не лесоруб, он всего лишь расходный материал. Это его собираются использовать на растопку, вот незадача. А лес как рубили, так и рубят по-прежнему — и щепки летят во все стороны.

Рай символического обмена

Верхи не могут, низы не хотят — но революционной ситуации нипочем не возникнуть, если среднему классу все по фигу. Это он, оплот демократии, великий средний класс, смягчает противоречия в обществе; это о его упитанный животик разбиваются волны народного гнева; это его достаток и убеждения служат примером для всего общества. Ты недоволен? А может быть, ты недостаточно предприимчив? Погляди, как живет сосед, — и возьмись за ум. Как говорила Маргарет Тэтчер, если мужчина не имеет к тридцати годам дом и машину, то он просто неудачник. Когда-то давно, во времена Французской революции, средний класс желал заявить о себе как о революционной силе. Он жаждал перемен, — совсем не то в наше время. Сегодняшняя беда случилась с людьми, которые никаких перемен не хотели вовсе, которые были даже консервативнее своего начальства. Никто так пламенно не обличал коммунистическую доктрину, казарму и уравниловку, как средний класс. Все поделить? Отменить привилегии? Как бы не так!

Популярный анекдот заката советской эпохи звучал так: за что они (народ, то есть) борются? Чтобы не было богатых? Чепуха, надо бороться за то, чтобы не было бедных! И мнилось — метод найден: переведем опасный пролетариат в статус среднего класса, сделаем из матросов вкладчиков, а из рабочих — акционеров. Программа ваучеров — это ясный символ того, что произошло в истории в целом. Чтобы застраховать себя от дикого народа, надо сделать из дикарей собственников. Практически это невозможно, а в кредит — пожалуйста. Так произошло повсеместно; горькая память о революциях, баррикадах и народных фронтах, о социалистах и анархистах заставляла выдумывать социальные программы, пособия, субсидии и кредиты. Следовало всех этих международных шариковых превратить в приемлемых соседей по лестничной клетке. Надо было вести с шариковыми бесконечную игру символического обмена, избегая расплаты наличными — поскольку наличными однажды могут оказаться вилы и фонарные столбы.

Так возник современный гомункулус, выведенный в ретортах кредитных организаций, социальный продукт финансового капитализма. Это образование нисколько не похоже на средний класс XVIII века, и различие принципиальное: отнюдь не труд формировал сознание успешных горожан, но, напротив, — возможность избежать труда навсегда. Некогда средний класс отстоял право сравняться с князьями мира на том основании, что его продукция формирует мир, которым управляют князья.

Сегодняшний средний класс добился права быть таким же бездельником, как начальство. Мир формируется принципом управления, но не самой продукцией. Следствием стало изменение характера денег — деньги перестали быть сокровищем, сделавшись мотором символического обмена. Слово «бизнесмен» (деловой человек) отнюдь не обозначает, каким именно делом занят этот деловой человек — совершенно безразлично, из чего делать деньги. Понятие труда, сформировавшее достоинство среднего класса, подменили понятием прибыли. Труд есть нечто второстепенное, его оставили для окраин метрополии. Отныне представитель среднего класса именовался таковым не потому, что он производитель, но по уровню потребления. Демократия стала эквивалентна менеджменту — бесконечные армии менеджеров среднего звена, брокеров, портфельных инвесторов представляли цивилизацию Запада столь же полномочно, как некогда гильдии ткачей и ювелиров. Сегодняшний средний класс — просто управляющий производством в колониях, его убедили, что менеджмент — вот достойная цивилизации работа, труд средний класс презирает так же пылко, как и нищету.

И средний класс раздули до непомерных размеров, сделали из него символ цивилизации, общественный ориентир. Средний класс явился как бы буфером, подушкой безопасности между реальным начальством и реальным народом. Созданный воображением банков, раздутый кредитами, оболваненный правами и свободами, он размывал границу между бедными и богатыми, превращал общество как бы в бесклассовое — поди разбери, кто перед тобой: менеджер среднего звена, квалифицированный рабочий или госслужащий? Наступил — так казалось — рай цивилизации, классовые противоречия исчезли. Директор банка отдыхает на вилле на Майорке, но и квалифицированный рабочий едет туда же. Карты вин разные, портные разные, но это поди еще разгляди.

Обывателю дали почувствовать себя участником общего процесса глобализации, выражаясь грубо, но точно — его сделали соучастником грабежа. Произошло нечто поразительное: в обывателе проснулась корпоративная солидарность с начальством. У нас все с хозяином общее! У хозяина есть акции «Бритиш петролеум», «Дженерал моторс», — так ведь и у меня тоже есть! Не получается критиковать капитализм, если каждый из нас —капиталист. А то, что прибыли разные и расчеты совсем несхожие, — видеть не хотели. Так средний класс сделался соавтором стратегии финансового капитала — во всяком случае, так казалось самому среднему классу. Появились прекраснодушные концепции, толкующие отношения обывателя и власти как партнерские. В самом деле, кто такие наши правители, как не менеджеры общего производства, акции которого у меня в кармане.

Только к середине 90-х вдруг стали замечать: пропасть между бедными и богатыми увеличилась. Так произошло оттого, что средний класс постепенно стал сдуваться. Воздух из среднего класса выпускали не разом, порциями. Социализм уже победили, нужда в среднем классе поубавилась, но он еще был нужен, этот пузырь, этот символ демократии: надо голосовать за войны, надо являть колониальным народам пример счастливой жизни в метрополии.

Сегодня средний класс сдулся. До слез обидно. Мы ведь имеем такие же права, как и наше начальство, так что же они с нами делают? У нас ведь акции общие! Полезли в карман — а там воздух. И начальство ласково кивает обманутому среднему классу: действительно, у нас общие неприятности, мы тоже страдаем. Тут уж даже такой болван, как средний класс, догадался: страдают партнеры совсем по-разному. Выяснилось, что кроме акций у начальства были реальные капиталы, дворцы, оружие, власть, а у его партнера по бизнесу, у среднего класса — только нарисованные бумажки. Ах, мы не замечали этого раньше!

Изумительный текст! И смех, и грех....

никто всё равно вслух в этом не признается