Париж

[Hary]

Перечитывая Гюго, вернее, перелистывая, наткнулась на его описания Парижа и подумала: а точно ли у нас была ветка о Париже?
Если уже была, поправьте меня. А интересно могло бы получиться из общих впечатлений.

Итак, из романа "Собор Парижской Богоматери":

...Париж триста пятьдесят лет тому назад, Париж XV столетия был уже
городом-гигантом. Мы, парижане, заблуждаемся относительно позднейшего
увеличения площади, занимаемой Парижем. Со времен Людовика XI Париж вырос
немногим более чем на одну треть и, несомненно, гораздо больше проиграл в
красоте, чем выиграл в размере.
Как известно, Париж возник на древнем острове Сите, имеющем форму
колыбели. Плоский песчаный берег этого острова был его первой границей, а
Сена -- первым рвом. В течение нескольких веков Париж существовал как остров
с двумя мостами -- одним на севере, другим на юге, и с двумя мостовыми
башнями, служившими воротами и крепостями: Гран-Шатле на правом берегу и
Пти-Шатле -- на левом.
Позже, начиная со времен первой королевской династии, Париж, стесненный
на своем острове, не находя возможности развернуться на нем, перекинулся
через реку. Первая ограда крепостных стен и башен врезалась в поля по обе
стороны Сены за Гран-Шатле и Пти-Шатле. От этой древней ограды еще в прошлом
столетии оставались кое-какие следы, но ныне от нее сохранилось лишь
воспоминание, лишь несколько легенд да ворота Боде, или Бодуайе, Porta
Bagauda Мало-помалу поток домов, беспрестанно выталкиваемый из сердца
города, перехлестнул через ограду, источил, разрушил и стер ее.
Филипп-Август воздвигает ему новую плотину. Он со всех сторон заковывает
Париж в цепь толстых башен, высоких и прочных. В течение целого столетия
дома жмутся друг к другу, скопляются и, словно вода в водоеме, все выше
поднимают свой уровень в этом бассейне. Они растут в глубь дворов, громоздят
этажи на этажи, карабкаются друг на друга, подобно сжатой жидкости,
устремляются вверх, и только тот из них дышал свободно, кому удавалось
поднять голову выше соседа. Улицы углубляются и суживаются; площади
застраиваются и исчезают. Наконец дома перескакивают через ограду
Филиппа-Августа и весело, вольно, вкривь и вкось, как вырвавшиеся на свободу
узники, рассыпаются по равнине. Они выкраивают в полях сады, устраиваются со
всеми удобствами.

[Hary]

Если интересно, буду ставить тексты дальше. Но тут снимки нужны и комментарии наших путешественников, иначе красноречивый романтик Гюго хоть кого уморит.

ОК Ставлю дальше.

Начиная с 1367 года город до того разлился по предместьям, что для него
потребовалась новая ограда, особенно на правом берегу. Ее возвел Карл V. Но
такой город, как Париж, растет непрерывно. Только такие города и
превращаются в столицы. Это воронки, куда ведут все географические,
политические, моральные и умственные стоки страны, куда направлены все
естественные склонности целого народа; это, так сказать, кладези цивилизации
и в то же время каналы, куда, капля за каплей, век за веком, без конца
просачиваются и где скапливаются торговля, промышленность, образование,
население, -- все, что плодоносно, все, что живительно, все, что составляет
душу нации. Ограда Карла V разделила судьбу ограды Филиппа-Августа. С конца
XV столетия дома перемахнули и через это препятствие, предместья устремились
дальше. В XVI столетии эта ограда как бы все больше и больше подается назад
в старый город, -- до того разросся за нею новый. Таким образом, уже в XV
веке, на котором мы и остановимся, Париж успел стереть три концентрических
круга стен, зародышем которых во времена Юлиана Отступника были Гран-Шатле и
Пти-Шатле.
Могучий город разорвал один за другим четыре пояса стен, -- так дитя
прорывает одежды, из которых оно выросло. При Людовике XI среди этого моря
домов торчали кое-где группы полуразвалившихся башен, оставшиеся от древних
оград, подобно остроконечным вершинам холмов во время наводнения, подобно
островам старого Парижа, затопленным приливом нового города.
С тех пор, как это ни грустно, Париж вновь преобразился; но он
преодолел всего только одну ограду, ограду Людовика XV, эту жалкую стену из
грязи и мусора, достойную короля, построившего ее, и поэта, ее воспевшего.
В застенке стен Париж стенает.
В XV столетии Париж был разделен на три города, резко отличавшихся друг
от друга, независимых, обладавших каждый своей физиономией, своим
специальным назначением, своими нравами, обычаями, привилегиями, своей
историей: Сите, Университет и Город. Сите, расположенный на острове, самый
древний из них и самый незначительный по размерам, был матерью двух других
городов, напоминая собою -- да простится нам это сравнение -- старушонку
между двумя стройными красавицами-дочерьми. Университет занимал левый берег
Сены, от башни Турнель до Нельской башни. В современном Париже этим местам
соответствуют: одному -- Винный рынок, другому -- Монетный двор. Ограда его
довольно широким полукругом вдалась в поле, на котором некогда Юлиан
Отступник воздвиг свои термы. В ней находился и холм святой Женевьевы.
Высшей точкой этой каменной дуги были Папские ворота, почти на том самом
месте, где ныне расположен Пантеон. Город, самая обширная из трех частей
Парижа, занимал правый берег Сены. Его набережная, обрывавшаяся, вернее,
прерывавшаяся в нескольких местах, тянулась вдоль Сены, от башни Бильи до
башни Буа, то есть от того места, где расположены теперь Провиантские
склады, и до Тюильри. Эти четыре точки, в которых Сена перерезала ограду
столицы, оставляя налево Турнель и Нельскую башню, а направо -- башню Бильи
и башню Буа, известны главным образом под именем "Четырех парижских башен".
Город вдавался в поля еще дальше, чем Университет. Высшей точкой его ограды
(возведенной Карлом V) были ворота Сен-Дени и Сен-Мартен, местоположение
которых не изменилось до сих пор.
Как мы уже сказали, каждая из этих трех больших частей Парижа сама по
себе являлась городом, но городом слишком узкого назначения, чтобы быть
вполне законченным и обходиться без двух других. Поэтому и облик каждого из
этих трех городов был совершенно своеобразен. В Сите преобладали церкви, в
Городе -- дворцы, в Университете -- учебные заведения. Не касаясь
второстепенных особенностей древнего Парижа и прихотливых законов дорожного
ведомства, отметим в общих чертах, основываясь лишь на примерах
согласованности и однородности в этом хаосе городских судебных ведомств, что
юридическая власть на острове принадлежала епископу, на правом берегу --
торговому старшине, на левом -- ректору. Верховная же власть над всеми
принадлежала парижскому прево, то есть чиновнику королевскому, а не
муниципальному. В Сите находился Собор Парижской Богоматери, в Городе --
Лувр и Ратуша, в Университете -- Сорбонна. В Городе помещался Центральный
рынок, в Сите -- госпиталь Отель-Дье, в Университете Пре-о-Клер. Проступки,
совершаемые школярами на левом берегу, разбирались на острове во Дворце
правосудия и карались на правом берегу, в Монфоконе, если только в дело не
вмешивался ректор, знавший, что Университет -- сила, а король слаб: школяры
обладали привилегией быть повешенными у себя. (Заметим мимоходом, что
большая часть этих привилегий -- среди них встречались и более важные --
была отторгнута у королевской власти путем бунтов и мятежей. Таков, впрочем,
стародавний обычай: король тогда лишь уступает, когда народ вырывает. Есть
старинная грамота, где очень наивно сказано по поводу верности подданных:
Cluibui iidelitas in reges, quae lamen aliquoties seditiombus inierrupla,
multa peperit privilegia. [41])
В XV столетии Сена омывала пять островов, расположенных внутри
парижской ограды: Волчий остров, где в те времена росли деревья, а ныне
продают дрова; остров Коровий и остров Богоматери -- оба пустынные, если не
считать двух-трех лачуг, и оба представлявшие собой ленные владения
парижского епископа (в XVII столетии оба эти острова соединили, застроили и
назвали островом святого Людовика); затем следовали Сите и примыкавший к
нему островок Коровий перевоз, впоследствии исчезнувший под насыпью Нового
моста. В Сите в то время было пять мостов: три с правой стороны -- каменные
мосты Богоматери и Менял и деревянный Мельничий мост; два с левой стороны --
каменный Малый мост и деревянный Сен-Мишель; все они были застроены домами.
Университет имел шесть ворот, построенных Филиппом-Августом; это были,
начиная с башни Турнель, ворота Сен-Виктор, ворота Борделль, Папские, ворота
СенЖак, Сен-Мишель и Сен-Жермен. Город имел также шесть ворот, построенных
Карлом V; это были, начиная от башни Бильи, ворота Сент-Антуан, ворота
Тампль, Сен-Мартен, Сен-Дени, ворота Монмартр, ворота Сент-Оноре. Все эти
ворота были крепки и, что нисколько не мешало их прочности, красивы. Воды,
поступавшие из Сены в широкий и глубокий ров, где во время зимнего половодья
образовывалось сильное течение, омывали подножие городских стен вокруг всего
Парижа. На ночь ворота запирались, реку на обоих концах города заграждали
толстыми железными цепями, и Париж спал спокойно.
С высоты птичьего полета эти три части -- Сите, Университет и Город
представляли собою, каждая в отдельности, густую сеть причудливо
перепутанных улиц. Тем не менее с первого взгляда становилось ясно, что эти
три отдельные части города составляют одно целое. Можно было сразу
разглядеть две длинные параллельные улицы, тянувшиеся беспрерывно, без
поворотов, почти по прямой линии; спускаясь перпендикулярно к Сене и
пересекая все три города из конца в конец, с юга на север, они соединяли,
связывали, смешивали их и, неустанно переливая людские волны из ограды
одного города в ограду другого, превращали три города в один. Первая из этих
улиц вела от ворот Сен-Жак к воротам Сен-Мартен; в Университете она
называлась улицею Сен-Жак, в Сите -- Еврейским кварталом, а в Городе улицею
Сен-Мартен; она дважды перебрасывалась через реку мостами Богоматери и
Малым. Вторая называлась улицею Подъемного моста -- на левом берегу,
Бочарной улицею -- на острове, улицею Сен-Дени -- на правом берегу, мостом
Сен-Мишель -- на одном рукаве Сены, мостом Менял -- на другом, и тянулась от
ворот Сен-Мишель в Университете до ворот Сен-Дени в Городе. Словом, под
всеми этими различными названиями скрывались все те же две улицы,
улицы-матери, улицы-прародительницы, две артерии Парижа. Все остальные вены
этого тройного города либо питались от них, либо в них вливались.
Независимо от этих двух главных поперечных улиц, прорезавших Париж из
края в край, во всю его ширину, и общих для всей столицы, Город и
Университет, каждый в отдельности, имели свою собственную главную улицу,
которая тянулась параллельно Сене и пересекала под прямым углом обе
"артериальные" улицы. Таким образом, в Городе от ворот Сент-Антуан можно
было по прямой линии спуститься к воротам Сент-Оноре, а в Университете от
ворот СенВиктор к воротам Сен-Жермен. Эти две большие дороги, скрещиваясь с
двумя упомянутыми выше, представляли собою ту основу, на которой покоилась
всюду одинаково узловатая и густая, подобно лабиринту, сеть парижских улиц.
Пристально вглядываясь в сливающийся рисунок этой сети, можно было
различить, кроме того, как бы два пучка, расширяющихся один в сторону
Университета, другой -- в сторону Города; две связки больших улиц, которые
шли, разветвляясь, от мостов к воротам.
Кое-что от этого геометрального плана сохранилось и доныне.

[swann]

Очень интересно!

[Hary]

Ну ладно. Тогда пойдем дальше.

Итак, в эту ночь Квазимодо, скользнув взглядом по своим бедным
заброшенным колоколам -- по Жакелине, Марии, Тибо, -- взобрался на вышку
верхней башни и, поставив на крышу потайной, закрытый наглухо фонарь,
принялся глядеть на Париж... Ночь, как мы уже сказали, была очень темная.
Париж в те времена почти никак не освещался и являл глазу нагромождение
черных массивов, пересекаемых белесоватыми излучинами Сены. Квазимодо не
видел света нигде, кроме окна далекого здания, неясный и сумрачный профиль
которого обрисовывался высоко над кровлями со стороны Сент-Антуанских ворот.
Там, очевидно, тоже кто-то бодрствовал.
Это здание была Бастилия. Этой мерцавшей звездочкой была свеча Людовика XI.

[Hary]

Каждый город средневековья, каждый город Франции вплоть до царствования
Людовика XII имел свои убежища. Эти убежища среди потопа карательных мер и
варварских судебных установлении, наводнявших города, были своего рода
островками за пределами досягаемости человеческого правосудия. Всякий
причаливший к ним преступник был спасен. В ином предместье было столько же
убежищ, сколько и виселиц. Это было злоупотребление безнаказанностью рядом
со злоупотреблением казнями -- два вида зла, стремившихся обезвредить друг
друга. Королевские дворцы, княжеские особняки, а главным образом храмы имели
право убежища. Чтобы населить город, его целиком превращали на время в место
убежища. Так Людовик XI в 1467 году объявил убежищем Париж.
Вступив в него, преступник был священен, пока не покидал города. Но
один шаг за пределы святилища -- и он снова падал в пучину. Колесо,
виселица, дыба неусыпной стражей окружали место убежища и подстерегали свои
жертвы, подобно акулам, снующим вокруг корабля. Бывали примеры, что
приговоренные доживали до седых волос в монастыре, на лестнице дворца, в
службах аббатства, под порталом храма; убежище было той же тюрьмой.
Случалось, что по особому постановлению судебной палаты
неприкосновенность убежища нарушалась, и преступника отдавали в руки палача;
но это бывало редко. Судьи боялись епископов, и когда оба эти сословия
задевали друг друга, то судейской мантии нелегко было справиться с
епископской сутаной. Все же иногда, как в деле убийц парижского палача
Малыша Жана или в деле Эмери Руссо, убийцы Жана Валере, правосудие
действовало через голову церкви и приводило в исполнение свой приговор. Но
без постановления судебной палаты горе тому, кто посягнул бы с оружием в
руках на право убежища! Всем известно, какой смертью погибли маршал Франции
Робер Клермонский и маршал Шампаньи Жеан де Шалон; между тем дело шло всего
лишь о Перрене Марке, слуге менялы, презренном убийце. Но маршалы взломали
врата церкви Сен-Мери. Вот в этом-то и заключалась неслыханность их
проступка.
Убежища были окружены таким уважением, что, как гласит предание, оно
иногда распространялось даже и на животных. Эмуан рассказывает, что, когда
загнанный Дагобером олень укрылся близ гробницы св. Дени, свора гончих
остановилась, как вкопанная, заливаясь лаем.
В церкви обычно имелась келья, предназначенная для ищущих убежища. В
1407 году Никола Фламель выстроил для них на сводах церкви
Сен-Жак-де-лаБушри комнату, стоившую ему четыре ливра шесть солей и
шестнадцать парижских денье.
В Соборе Богоматери такая келья была устроена над одним из боковых
приделов, под наружными упорными арками, напротив монастыря, там, где теперь
жена башенного привратника развела садик, который так же походит на висячие
сады Вавилона, как латук на пальму, а сторожиха на Семирамиду.
Сюда-то, в эту келью, и принес Квазимодо Эсмеральду после своего
бешеного триумфального бега через башни и галереи.

[Hary]

Нападения, подобные тому, какое бродяги намеревались совершить на Собор
Богоматери, были нередки в городах средневековья. Того, что ныне мы именуем
"полицией", встарь не существовало вовсе. В наиболее многолюдных городах,
особенно в столицах, не было единой, центральной, устанавливающей порядок
власти. Феодализм созидал эти большие города-общины самым причудливым
образом. Город был собранием феодальных владений, разделявших его на части
всевозможной формы и величины. Отсюда -- наличие один другому
противоречивших распорядков, иначе говоря, отсутствие порядка. Так,
например, в Париже, независимо от ста сорока одного ленного владельца,
пользовавшихся правом взимания земельной подати, было еще двадцать пять
владельцев, пользовавшихся, кроме этого, правом судебной власти, -- от
епископа Парижского, которому принадлежало сто пять улиц, до настоятеля
церкви Нотр-Дам-де-Шан, у которого их было четыре. Все эти феодальные
законники лишь номинально признавали своего сюзерена -- короля. Все имели
право собирать дорожные пошлины. Все чувствовали себя хозяевами. Людовик XI,
этот неутомимый труженик, в таких широких размерах предпринявший разрушение
здания феодализма, продолженное Ришелье и Людовиком XIV в интересах
королевской власти и законченное Мирабо в интересах народа, пытался прорвать
эту сеть поместных владений, покрывавших Париж, издав наперекор всем два-три
жестоких указа, устанавливавших обязательные для всех правила. Так, в 1465
году всем горожанам было приказано, под страхом виселицы, при наступлении
ночи зажигать на окнах свечи и запирать собак; в том же году второй указ
предписывал запирать вечером улицы железными цепями и запрещал иметь при
себе, вне дома, кинжал или всякое другое оружие. Но вскоре все эти попытки
установить общегородское законодательство были преданы забвению. Горожане
позволяли ветру задувать свечи на окнах, а собакам бродить; цепи
протягивались поперек улицы лишь во время осадного положения, а запрет
носить оружие привел лишь к тому, что улицу Перерезанных глоток
переименовали в улицу Перерезанного горла, что все же указывало на
значительный прогресс. Старинное сооружение феодального законодательства
осталось незыблемым; поместные и окружные судебные управления смешивались,
сталкивались, перепутывались, наслаивались вкривь и вкось одно на другое,
как бы врезаясь друг в друга; густая сеть ночных постов, дозоров, караулов
была бесполезна, ибо сквозь нее во всеоружии пробирались грабеж, разбой,
бунт. Среди подобного беспорядка внезапное нападение черни на какой-нибудь
дворец, особняк или простой дом, даже в самых населенных частях города, не
считалось неслыханным происшествием. В большинстве случаев соседи тогда
только вмешивались, когда разбой стучался в их двери. Заслышав выстрелы из
мушкетов, они затыкали себе уши, закрывали ставни, задвигали дверные засовы,
и распря кончалась при содействии ночного дозора или без оного. Наутро
парижане говорили: "Ночью -- ворвались к Этьену Барбету"; "Напали на маршала
Клермонского". Вот почему не только королевские резиденции -- Лувр, дворец,
Бастилия, Турнель, -- но и обиталища вельмож -- Малый Бурбонский дворец,
особняк Сане, особняк Ангулем -- были обнесены зубчатыми стенами и имели над
воротами бойницы. Церкви охраняла их святость. Все же некоторые из них --
Собор Богоматери к их числу не принадлежал -- были укреплены. Аббатство
Сен-Жермен-де-Пре было обнесено зубчатой оградой, точно владение барона, а
на пушки оно израсходовало значительно больше меди, чем на колокола. Следы
его укреплений заметны были еще в 1610 году; ныне от него сохранилась лишь
церковь.

[Hary]

Гревская площадь

Ныне от Гревской площади того времени остался лишь едва заметный след:
прелестная башенка, занимающая ее северный угол. Но и она почти погребена
под слоем грубой штукатурки, облепившей острые грани ее скульптурных
украшений, и вскоре, быть может, исчезнет совсем, затопленная половодьем
новых домов, стремительно поглощающим все старинные здания Парижа.
Люди, которые, подобно нам, не могут пройти по Гревской площади, не
скользнув взглядом сочувствия и сожаления по этой бедной башенке, зажатой
двумя развалюшками времен Людовика XV, легко воссоздадут в своем воображении
группу зданий, в число которых она входила, и ясно представят себе старинную
готическую площадь XV века.
Она, как и теперь, имела форму неправильной трапеции, окаймленной с
одной стороны набережной, а с трех сторон -- рядом высоких, узких и мрачных
домов. Днем можно было залюбоваться разнообразием этих зданий, покрытых
резными украшениями из дерева или из камня и уже тогда являвших собой
совершенные образцы всевозможных архитектурных стилей средневековья от XI до
XV века; здесь были и прямоугольные окна, начинавшие вытеснять стрельчатые,
и полукруглые романские, которые в свое время были заменены стрельчатыми и
которые наряду с последними еще продолжали украшать второй этаж старинного
здания Роландовой башни на углу набережной и Кожевенной улицы. Ночью во всей
этой массе домов можно было различить лишь черную зубчатую линию крыш,
окружавших площадь цепью острых углов. Одно из основных различий между
современными городами и городами прежними заключается в том, что современные
постройки обращены к улицам и площадям фасадами, тогда как прежде они стояли
к ним боком. Прошло уже два века с тех пор, как дома повернулись лицом к
улице.
Посредине восточной стороны площади возвышалось громоздкое, смешанного
стиля строение, состоявшее из трех, вплотную примыкавших друг к другу домов.
У него было три разных названия, объяснявших его историю, назначение и
архитектуру: "Дом дофина", потому что в нем обитал дофин Карл V, "Торговая
палата", потому что здесь помещалась городская ратуша, и "Дом с колоннами"
(domus ad piloria), потому что ряд толстых колонн поддерживал три его этажа.
Здесь было все, что только могло понадобиться славному городу Парижу:
часовня, чтобы молиться; зал судебных заседаний, чтобы чинить суд и расправу
над королевскими подданными, и, наконец, арсенал, полный огнестрельного
оружия. Парижане знали, что молитва и судебная тяжба далеко не всегда
являются надежной защитой городских привилегий, и потому хранили про запас
на чердаке городской ратуши ржавые аркебузы.
Уже в те времена Гревская площадь производила мрачное впечатление,
возникающее и сейчас вследствие ужасных воспоминаний, которые с ней связаны,
а также при виде угрюмого здания городской ратуши Доминика Бокадора,
заменившей "Дом с колоннами". Надо сказать, что виселица и позорный столб,
"правосудие и лестница", как говорили тогда, воздвигнутые бок о бок посреди
мостовой, отвращали взор прохожего от этой роковой площади, где столько
цветущих, полных жизни людей испытали смертные муки и где полвека спустя
родилась "лихорадка Сен-Валье", вызываемая ужасом перед эшафотом, -- самая
чудовищная из всех болезней, ибо ее насылает не бог, а человек.
Утешительно думать, -- заметим мимоходом, -- что смертная казнь,
которая еще триста лет назад своими железными колесами, каменными
виселицами, всевозможными орудиями пыток загромождала Гревскую площадь,
Рыночную площадь, площадь Дофина, перекресток Трауар, Свиной рынок, гнусный
Монфокон, заставу Сержантов, Кошачий рынок, ворота Сен-Дени, Шампо, ворота
Боде, ворота Сен-Жак, не считая бесчисленных виселиц, поставленных прево,
епископами, капитулами, аббатами и приорами -- всеми, кому было
предоставлено право судить, не считая потопления преступников в Сене по
приговору суда, -- утешительно думать, что эта древняя владычица феодальных
времен, утратив постепенно свои доспехи, свою пышность, замысловатые,
фантастические карательные меры, свою пытку, для которой каждые пять лет
переделывалась кожаная скамья в Гран-Шатле, ныне, перебрасываемая из
уложения в уложение, гонимая с места на место, почти исчезла из наших
законов и городов и владеет в нашем необъятном Париже лишь одним опозоренным
уголком Гревской площади, лишь одной жалкой гильотиной, прячущейся,
беспокойной, стыдящейся, которая, нанеся свой удар, так быстро исчезает,
словно боится, что ее застигнут на месте преступления.

[Hary]

Остановившись подле маленькой калитки тюрьмы при Сент-Шапель и
раздумывая, где бы ему выбрать место для ночлега, -- а в его распоряжении
были все мостовые Парижа, -- он вдруг припомнил, что, проходя на прошлой
неделе по Башмачной улице мимо дома одного парламентского советника, он
заметил около входной двери каменную ступеньку, служившую подножкой для
всадников, и тогда же сказал себе, что она при случае может быть прекрасным
изголовьем для нищего или для поэта Он возблагодарил провидение,
ниспославшее ему столь счастливую мысль, но, намереваясь перейти Дворцовую
площадь, чтобы углубиться в извилистый лабиринт Сите, где вьются древние
улицы-сестры, сохранившиеся и доныне, но уже застроенные девятиэтажными
домами, -- Бочарная, Старая Суконная, Башмачная, Еврейская и проч., -- он
увидел процессию папы шутов, которая тоже выходила из Дворца правосудия и с
оглушительными криками, с пылающими факелами, под музыку неслась ему
наперерез.